— А я вот только что «вспомнила». Не за плинтус я его уронила. А в банку с мукой на кухне.

Светлана была невесткой из учебника по коварству. Она была слаще мёда, обходительнее дипломата и обладала даром убеждения, которому позавидовал бы любой торговец пылесосами. Её свекровь, Ольга Дмитриевна, была одинокой вдовой, живущей в просторной «сталинке» в центре города. И эта «сталинка» была для Светланы главным проектом её жизни.

Её муж, Андрей, был человеком мягким и полностью ослеплённым любовью к своей деятельной жене. Он искренне верил, что её неуёмная забота о его матери — это проявление чистой, ангельской души.

Светлана начала свою осаду издалека.

— Оленька Дмитриевна, как вы тут одна? — ворковала она, принося домашние пироги (купленные в соседней кулинарии). — Сердце кровью обливается! Мы с Андрюшей так за вас переживаем.

Она звонила ей по пять раз на дню, спрашивая о давлении. Она привозила ей «полезные» травяные сборы, которые пахли сеном. Она рассказывала страшные истории о мошенниках, которые обманывают одиноких пенсионеров.

Ольга Дмитриевна, бывшая школьная учительница химии, слушала, кивала и улыбалась. Она всю жизнь имела дело с детьми, которые пытались списать или соврать. Она видела фальшь за версту. И в сладких речах невестки она чувствовала привкус цианида.

Через полгода «обработки» Светлана перешла в наступление.

— Мамочка, — сказала она, взяв свекровь за руку и глядя ей в глаза. — Мы с Андрюшей приняли решение. Мы не можем больше позволить вам жить в таком риске. Мы хотим, чтобы вы переписали квартиру на Андрея.

— Зачем это? — спокойно спросила Ольга Дмитриевна.

— Для вашей же безопасности! — с жаром воскликнула Светлана. — Так никакие чёрные риэлторы до вас не доберутся! Вы будете под нашей защитой! Это же просто формальность! Вы будете жить здесь, как и жили, до ста лет! Мы просто хотим о вас заботиться!

Андрей, стоявший рядом, поддакивал:

— Да, мам, Света права. Мы же тебе только добра желаем.

Ольга Дмитриевна посмотрела на своего наивного сына, потом на свою хищную невестку. И приняла решение.

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Я вижу вашу заботу. Но у меня есть одно условие.

Светлана вся подобралась, готовая к торгу.

— Я уже стара, память плохая, — вздохнула свекровь. — Боюсь, что после моей смерти вы не найдёте самое ценное, что у меня есть. Мои фамильные драгоценности. Они спрятаны в тайнике, в старом комоде. Я хочу передать их вам сейчас, вместе с квартирой.

Глаза Светланы загорелись алчным огнём. Драгоценности! Это был джекпот!

— Конечно, мамочка! — прошептала она. — Мы всё сохраним!

— Только вот беда, — покачала головой Ольга Дмитриевна. — Ключик от тайника я потеряла. Давно. Но я помню, что он маленький, бронзовый, с вензелем. Я его, кажется, уронила за плинтус в коридоре. Самой мне уже не подлезть, спина болит.

На следующий день, отправив Ольгу Дмитриевну «на прогулку в парк с подругой», Светлана приступила к делу. Она вооружилась отвёрткой и начала отдирать плинтуса в длинном коридоре. Она работала с энтузиазмом золотоискателя. Она отрывала старые, прибитые намертво доски, царапала руки, пачкала одежду в вековой пыли.

В этот самый момент домой вернулся Андрей. Он замер на пороге, увидев жену, стоящую на коленях посреди разгромленного коридора.

— Света? Что ты делаешь?

— Тише! — прошипела она, не отрываясь от дела. — Я ищу ключ! От маминых драгоценностей! Она его за плинтус уронила!

Андрей ничего не понимал.

— Какой ключ? Какие драгоценности? У бабушки никогда не было никаких драгоценностей, кроме серебряной ложки.

Светлана замерла с отвёрткой в руке.

— Как... не было?

В этот момент дверь открылась, и в квартиру вошла сияющая Ольга Дмитриевна. Она была не в парке. Она сидела на лавочке у подъезда, дожидаясь сына.

— Ой, Светочка, ты уже нашла? — с невинным видом спросила она. — А я вот только что «вспомнила». Не за плинтус я его уронила. А в банку с мукой на кухне.

Она прошла на кухню, запустила руку в банку с мукой и достала маленький, бронзовый ключик.

— Вот же он, голубчик! Нашёлся!

Светлана смотрела то на ключ, то на разгромленный коридор, то на мужа, в глазах которого медленно зарождалось страшное подозрение.