Комендатуры Чечни: правда о войне за кадром. Воспоминания ветерана, кто прикрывал бандитов и что не писали СМИ

В сентябре 2000 года я впервые переступил порог комендатуры Грозненского сельского района. Добраться туда удалось через Артура — командира сводного отряда милиции из Петрозаводска, человека слова и действия. Он не просто открыл дверь — он открыл доступ к миру, который официальные сводки старались обойти стороной.

Там, в этой комендатуре, правили два подполковника. То есть в том же звании, что и я. Только они армейские, а я милицейский. Не генералы, не штабные кадры с блестящими пуговицами, а простые, собранные люди. Разговор всегда — по делу. Без пафоса, без высокомерия. И странно, но почти каждый раз они были простужены. То ли от ночных дежурств, то ли от напряжения, которое не снимается даже после смены.

Один — москвич. Второй — из глубинки. Но объединяло их одно: работа шла на износ. Личного состава не хватало катастрофически. И когда подразделения МВД предлагали помощь, они не чинили препятствий. Наоборот — встречали как долго ожидаемых союзников.

У нашего отряда был свой позывной — «Иволга». У каждого отряда в Чечне он был. Как пароль, как знак принадлежности к определённой реальности.

На каждой милицейской заставе стояли армейские коротковолновые рации. А вечером, когда над Терским хребтом опускалась тьма, происходило нечто интересное. На одной частоте, которую никто официально не занимал, каждый день велся диалог.

Чеченская девушка — голос молодой, спокойный, почти игривый. И неизвестный российский связист — грубоватый, местами хамоватый, но с чувством юмора.

Представьте: современную FM-радиостанцию, где ведущие обсуждают со звонящими в студию новости. Только вместо музыки — война. Вместо рекламы — координаты засад.

— Спасибо, что дозвонились! Что нового слышно?

— Да вот, блогер Масхадов сегодня написал, что федералы теряют контроль...

— Нет, дорогой, это не так. Зато Трошев только что выложил пост — скоро будет «встреча» у моста через Сунжу.

Мы, офицеры и бойцы заставы, собирались у выносного динамика. Слушали. Смеялись. Но понимали: это не радиошоу. Это часть информационной войны. Кто-то просчитывает, кто-то провоцирует, кто-то проверяет реакцию.

Наш «радиоведущий» не всегда был джентльменом. Но он был наш. И мы болели за него, как за футболиста в решающем матче.

Операции начинались ночью. За 5–7 часов до выдвижения — зашифрованный сигнал по радио. Потом — сбор. Уже к утру колонна из 8–15 грузовиков покидала Толстой Юрт — место дислокации комендатуры.

Правила движения? Знаете, как положено по тогдашним, написанным в мирное время наставлениям:

Днём скорость — 40–50 км/ч.

Ночью с маскировкой — до 10 км/ч.

Мы ехали со скоростью, на которую только был способен двигатель. Ни разу не соблюдали нормы. Потому что каждый метр мог быть минирован. Каждая развилка — засадой. И надо было как можно быстрее умчаться от эпицентра возможного подрыва.

Впереди — УАЗик коменданта. Бронетехника — редко. Прикрытие с воздуха — почти никогда. Может, это была тактика конспирации. Да, вертушки летали над военными колоннами, но не над нами.

Обратный путь? Никогда тем же маршрутом. Каждый раз — новая дорога, новый маршрут через граничащие районы. Мы буквально исколесили всю Чечню. Грозный обходили десятками путей.

А ещё — у входа в комендатуру всегда стояла очередь гражданских. Люди приходили решать вопросы: документы, компенсации, безопасность. Комендатура была не только военной структурой — она была администрацией, судом, полицией и иногда — единственным законом в этом хаосе.

Гауптвахты, кстати, не было. Некогда было строить.

Вернулся в ноябре 2000-го. Три месяца ТАМ. Отдохнул? Нет. Просто сменили.

Однажды меня вызвал один «большой начальник». Незадолго до назначения, он тоже был несколько месяцев в командировке в Чечне, а теперь стал шефом моего начальника. Многие из тех, кто служил под ним, от,зывались порой плохо: барин, самодур, любитель похвастаться. Кстати, был абсолютно не пьющим человеком. Да и дураком его, я бы точно не назвал. Но ко мне он относился с уважением и у меня никогда с ним не было проблем. Без лишнего хвастовства скажу - профессионалы всем нужны.

Сидит, ностальгирует:

— А помнишь Ивана Ивановича из Шелковской комендатуры?

— Контрразведка взяла. Крышевал нефтяные скважины.

— А Петра Петровича?

— Под следствием. Темные дела.

— А как там Марк Львович?

— ФСБ приняла. Сидит.

Начальник замолчал. Глянул в окно. Лицо слегка побледнело.

Я про себя подумал: «Ну и компания у тебя была, Геннадий Валентинович...»

Через несколько месяцев его самого уволили. За хищение казенного имущества. Говорили — уголовное дело возбудили. Генеральские погоны так и не получил.

Подобное тянется к подобному.

С новой комендатурой Шелковского района у меня были только деловые контакты, ведь мы дислоцировались на их территории, хотя боевые задачи выполняли в большей степени в Грозненском сельском районе. Получали у них взрывчатку, сдавали отчёты о её использовании. Ни чая, ни разговоров. Некогда.

Но разница с комендантами, которых я знал еще по первой чеченской, была очевидна. Эти работали. По-настоящему. И платили за это жизнями. Их людей вели в засады — целенаправленно, чётко. Однозначно, бандиты на 100% знали маршруты комендачей.

Вывод напрашивается сам собой: они мешали. Не террористам. В Шелковском районе они особо себя не проявляли. А тем, кто из местных наладил бизнес на войне при попустительстве тех, кто не должен был этого допускать. Кто прятался за формой, кто за флагом, кто-то за словом «долг» и словами о поддержке федеральной власти.

Вы думаете, война — это только пули, мины и приказы?

Нет. Война — это ещё и эфир, в котором ведут радиошоу подпольщицы.

Война — это колонны, мчащиеся сквозь ночь без правил.

Война — это коменданты, которые лечат кашель, но не могут вылечить систему.

И война — это те, кто, вернувшись домой, получают не медаль, а уголовное дело. А самое обидное, получают те, кто исполнял свой долг и тем самым перешёл кому-то дорогу.

Я не герой. Я просто был там.

Источник - личные воспоминания автора