Разговор в аду между Макиавелли и Монтескье (разговор первый)

97 просмотров
1 комментариев

Хочу предоставить Вам тему для размышлений и понимания сути вещей автором которых является Жори Морис (19 век), не потерявшую актуальность и по сей день. Скорее всего Вы, в этих «разговорах», узнаете некоторые государства. И так поехали:

Разговор первый

Макиавелли

Мне сказали, что на этом скудном берегу я могу повстречать тень

великого Монтескье. Не он ли передо мной?

Монтескье

Слово «великий» никому тут не пристало, Макиавелли. Но я тот,

кого вы ищете.

Макиавелли

Среди теней достойных личностей, населяющих царство тьмы, едва

ли найдется одна, повстречать которую мне хотелось бы больше, чем

Монтескье. Заброшенный в эти незнаемые дали вечным круговоротом

теней, я воздаю хвалу случаю, столкнувшему меня с автором «Духа

законов».

Монтескье

Бывший статс-секретарь Флорентийской республики еще не забыл

придворного языка. Но о чем говорить нам, бродя по этим мрачным

берегам, кроме наших страданий и бедствий.

Макиавелли

И это слова философа, государственного деятеля? Что смерть челове-

ку, жившему духовной жизнью, ведь дух не умирает? Что до меня, то я

бы не желал ничего лучшего, чем то положение, которое уготовано

нам тут до дня Страшного суда. Быть свободным от забот и нужд

земной жизни, жить в царстве чистого разума, беседовать с великими

мужами, имена которых некогда славились во всем мире; издалека сле-

дить за революциями, за падением и изменением империй, раздумывать о

новых конституциях, об изменениях в нравах и мыслях европейских

народов, о достижениях их цивилизации в культуре, политике, искусстве,

промышленности, как в равной степени и в области философской мыс-

ли, — что за праздник для мыслителя! Сколько удивительного! Сколько

новых мнений! Какие неожиданные откровения! Что за чудеса, если

только можно верить теням, спускающимся к нам сюда! Смерть подобна

для нас возврату к глубокому покою, в котором мы можем завершить

свои труды и упорядочить уроки истории и достижения гуманности.

Наш конец не в силах разорвать все нити, связывающие нас с землей;

потомки продолжают говорить о тех, кто, подобно вам, поверг человече-

ский дух в величайшее замешательство. Сейчас ваши политические

принципы покорили почти половину Европы; и уж если кто и может

быть свободен от страха, нападающего на идущего неизвестным путем в

преисподнюю или на небеса, то, разумеется, вы, предстающий перед выс-

шим судьей в ореоле столь незапятнанной добродетели!

Монтескье

Но вы ничего не сказали о себе, Макиавелли. Не будьте чрезмерно

скромны, помяните и то чрезвычайно большое уважение, которым пользу-

ется автор книги о государе.

Макиавелли

По-моему, в ваших словах таится ирония. Неужто великий француз-

ский знаток науки о государстве судит, как толпа, которой известны

лишь мое имя да предвзятое мнение обо мне, принятое без рассуждений,

на веру? Эта книга, я знаю, принесла мне роковую известность. Она

возложила на меня ответственность за всякую тиранию. Она навлекла на

меня проклятие народов, видевших во мне воплощенный деспотизм, им

ненавистный. Она отравила мои последние дни, и сдается, что проклятие

потомков преследует меня и здесь. Но что же такое я сделал? Я пятнад-

цать лет служил моему отечеству, а оно было республикой. Я принял

участие в заговоре, чтобы сохранить его независимость, я неустанно

защищал его от Людовика XII, от испанцев, от Юлия II, даже от Борджиа,

который уничтожил бы его, не будь меня. Я защищал его от всех

кровавых интриг, которыми его опутывали, и боролся при этом дипло-

матическими средствами так, как другой сражался бы со шпагой в

руках: заключением договоров, переговорами, заключая и нарушая со-

глашения в интересах республики, которую тогда утесняли великие

державы, а войны швыряли, как волны утлую ладью. И то правитель-

ство, что мы имели во Флоренции, не было тиранским или самодоволь-

ным; у нас было демократическое государство. Разве принадлежал я к

тем, кто меняет свой нрав при перемене фортуны? Палачи Медичи

отыскали меня, когда свергли Содерини. Рожденный в свободе, я погиб

вместе с нею. Я жил в изгнании, и ни один властитель не остановил на

мне взора. Я умер в бедности и забвении. Вот моя жизнь, и вот те

преступления, что приписывают мне неблагодарное отечество и полные

ненависти потомки. Возможно, небо будет ко мне справедливее.

Монтескье

Макиавелли, мне известно все это, потому-то я и не мог никогда

понять, как флорентийский патриот, как слуга республики мог стать

основателем той мрачной школы, в которой обучаются все венценосцы

и которая оправдывает величайшие святотатства тирании.

Макиавелли

А если я скажу вам, что эта книга — всего лишь фантазии дипломата,

что она никогда не предназначалась для печати, что одобрение, достав-

шееся на ее долю, не разделяется автором, что он создал ее под влия-

нием идей, которые обуревали тогда всех итальянских князей, стремив-

шихся упрочить свою власть за чужой счет и руководимых коварными

политиканами, из которых подлейший почитался самым искусным…

Монтескье

Вы и в самом деле так думаете? Раз вы столь откровенны со мной,

то могу сознаться, что и я придерживался того же мнения и разделял

при этом мнение тех, кто знал вашу жизнь и внимательно прочел ваши

сочинения. Вот так, Макиавелли, и это признание к вашей чести. Тогда

вы говорили не то, что думали, или же вы высказали это под влиянием

личных впечатлений, на миг замутивших ваш ясный ум.

Макиавелли

Тут вы заблуждаетесь, Монтескье, и следуете примеру тех, кто судил

подобно вам. Мое единственное преступление в том, что я говорил

правду народам и королям, не правду о морали, а правду о политике, не

правду о том, что должно быть, а правду о том, что есть и будет всегда.

Не я основатель учения, приписываемого мне; это сердце человека.

Макиавеллизм старше Макиавелли.

Моисей, Сезострис, Соломон, Лизандр, Филипп и Александр Македон-

ские, Агафокл, Ромул, Тарквиний, Юлий Цезарь, Август и Нерон, Карл

Великий Теодорих, Хлодвиг, Гуго Капет, Людовик XI, Гонсало Кордовский,

Цезарь Борджиа — вот мои духовные предшественники. От них, от

лучших из них и происхожу я, заметьте при этом, что я не упоминаю

тех, кто пришел после меня. А перечень их имен был бы длинен. Из

книги о государе они позаимствовали лишь то, что и без того знали уже

из практической власти. Кто в ваше время был более восторженным

моим почитателем, чем Фридрих II? Заботясь о популярности, он опро-

вергал меня в своих сочинениях, но в политике строго следовал моим

урокам. Каким причудам человеческого духа приписать то, что напи-

санное в этой книге ставится мне в вину? Равным образом можно

винить ученого, изучающего физические причины падения тел, когда нас

зашибет падающим телом; врача, описывающего болезнь; химика, со-

ставляющего историю ядов; моралиста, изображающего пороки; истори-

ка, пишущего историю.

Монтескье

Полно, Макиавелли! Жаль, что здесь нет Сократа, чтобы изобличить

софистику ваших слов! Хоть от природы я не слишком способен к

дискуссиям, все же мне совсем не трудно возразить вам. Вы уподобля-

ете зло, коренящееся во властолюбии, коварстве и насилии, яду и болез-

ни. И по вашим книгам можно научиться заражать государства этими

болезнями, вы учите составлять такие яды. Когда исследователь, врач,

моралист изучают зло, они вовсе не собираются преподать урок его

распространения, но имеют в виду излечить его. А ваша книга не делает

этого. Впрочем, мне это безразлично, я не хочу из-за этого терять ду-

шевный покой! Если вы не возводите деспотизм в принцип, если вы

сами почитаете его злом, то тем самым вы и осуждаете его — на этом,

по крайней мере, мы можем сойтись.

Макиавелли

Нет, Монтескье не можем; вы совершенно не поняли хода моей

мысли. Я дал маху, приведя сравнение, которое столь легко опроверг-

нуть. Сама по себе сократовская ирония меня не тревожит, он ведь тоже

был софистом и только ловчее других пользовался обманными приема-

ми, а именно полемике ни вы, ни я не учились у него. Так оставим слова

и сравнения, займемся идеями. Я следующим образом сформулирую

свою систему, и очень сомневаюсь, что вам удастся ее поколебать: дур-

ные инстинкты в человеке сильнее, чем добрые. Человек более скло-

нен к злу, чем к добру. Страх и власть имеют для него большее значе-

ние, чем разум. Я не буду доказывать эти прописные истины. На вашей

родине попытаться их опровергнуть могла бы только та легкомыслен-

ная компания, первосвященником которой был Ж. Ж. Руссо, а апосто-

лом — Дидро. Все люди стремятся к власти, и нет среди них того, кто

не стал бы угнетателем, если бы мог им стать. Все, или почти все,

готовы пожертвовать правами других ради собственных интересов. Что

же удерживает вместе этих хищников, зовущихся людьми? При воз-

никновении государств это грубое и необузданное насилие, позже —

закон, стало быть, тоже насилие, только введенное в определенные рам-

ки. Вы ведь изучали историю от самого ее возникновения: насилие

повсюду предшествует праву.

Политическая свобода — идеал, имеющий лишь относительную цен-

ность. Государствами и людьми правит необходимость.

Под определенными широтами в Европе живут народы, которые

просто не способны пользоваться свободой умеренно. Начинается граж-

данская братоубийственная война, и государству конец; оно раскалыва-

ется на партии и распадается от внутренних потрясений, или же раскол

делает его добычей других держав. В таком положении народы предпо-

читают анархии деспотизм. Разве они правы?

Едва образовавшись, государство вынуждено вступить в борьбу: ему

угрожают враги изнутри и снаружи. К какому оружию прибегнуть в

борьбе с заграницей? Разве предводители враждующих армий сообщают

друг другу свои диспозиции, чтобы каждый из них мог приступить к

обороне? Разве они откажутся от ночных вылазок, нападений, резервов

в засаде, схваток при неравных силах? Наверняка они не сделают этого.

Они лишь выставили бы себя на посмешище. И почему вы полагаете,

что эти засады, эти обходные маневры, необходимые во время войны,

нельзя применить против внутреннего врага, против смутьянов? Конеч-

но, в этом случае правила не будут соблюдаться столь же строго; но

суть их от этого не изменится. Возможно ли руководить при помощи

чистого разума грубыми массами, движимыми чувствами, страстями и

предрассудками?

Не важно, управляет ли государством единовластный правитель, не-

большая группа или весь народ — ни одна война, торговая сделка, внут-

ренняя реформа не увенчается успехом без помощи таких средств, кото-

рые вы на словах отвергаете, но к которым не преминули бы прибег-

нуть, если бы король Франции удостоил вас хоть малейшего государ-

ственного поручения.

Ну разве не ребячлив упрек, предъявляемый книге о государе? В ней,

видите ли, говорится о том, что политика не имеет ничего общего с

моралью. А вы видели когда-нибудь хоть одно-единственное государ-

ство, основанное на принципах морали частного лица? В этом случае

преступлением была бы любая война, даже справедливая; каждый зах-

ват, не имеющий иных причин, кроме жажды славы, был бы кощун-

ством; каждый договор, по которому одна из держав получает большие

преимущества, был бы постыдным обманом; всякий захват суверенной

власти был бы деянием, караемым смертью. Законным было бы только

то, что основано на праве. Однако я уже сказал вам и повторю то же

самое, имея в виду историю этого времени: источник всех суверенных

держав — насилие, или, иными словами, отрицание права. Означает ли

это, что я отрицаю право? Нет, я полагаю только, что оно применимо в

определенных границах, при сношениях народов друг с другом или при

сношениях правительства с подданными.

Да и само значение слова «право»: разве вы не замечаете, что оно

несколько туманно? Где оно начинается, где оно кончается? Когда право

появляется, а когда его нет? К примеру, представим себе государство.

Скверная организация общественных институтов власти, неразбериха

демократии, бессилие закона против подстрекателей приближают его

гибель. Тут из рядов аристократии или народа выдвигается отважный

муж. Он нарушает конституцию, он меняет законы, он изменяет все и

дарит своей отчизне двадцать мирных лет. Имеет ли он право на то, что

делает?

Писистрат обманом захватил афинский Акрополь; тем самым он

подготовил век Перикла. Брут нарушил монархическую конституцию

Рима, изгнал Тарквиниев и кинжалом основал республику, величие ко-

торой есть возвышеннейшая картина мировой истории. Но борьба пле-

беев и патрициев, продолжавшаяся во все времена существования рес-

публики, ослабила ее и в конце концов погубила. Появляются Цезарь

и Август. Это тоже насильники. Но Римская империя, наследовавшая

республику, была столь же долговременной, а, рухнув, покрыла весь мир

своими обломками. Итак? Было ли право на стороне этих отважных

мужей? По-вашему, нет. И, тем не менее, потомки прославляют их. Они

поистине служили своей стране и спасли ее. Они на столетия продлили

ее существование. Видите, в случае государства принцип права подчи-

нен принципу пользы, и из этого следует, что добро может проистекать

из зла, что к добру приходят через зло подобно тому, как лечат ядом,

как спасают жизнь острым ножом. Тем, что хорошо и морально, я

занимался меньше, чем тем, что полезно и необходимо. Я принимал

человеческое общество таким, каково оно есть, и я установил для него

правила, вытекающие из его сущности. Чисто теоретический вопрос:

дурны ли насилие и коварство? Да, но их нужно использовать, если

хочешь править людьми, пока люди не стали ангелами.

Все может быть хорошим или дурным в зависимости от употребле-

ния и полученного результата; успех оправдывает средства. А если вы

теперь спросите меня, отчего я, республиканец, предпочитаю все же

абсолютистскую форму правления, то я вынужден буду ответить: пото-

му что на родине я был свидетелем непостоянства и трусости черни, ее

врожденной рабской психологии, ее неспособности постичь и чтить

условия, при которых можно жить свободно. В моих глазах это слепая

сила, которая рано или поздно придет к концу, если только не попадет в

руки одного-единственного человека. Ручаюсь вам, что предоставлен-

ный сам себе народ не способен ни на что, кроме саморазрушения, что

он никогда не сможет править, судить, вести войну. Должен сказать вам,

что Греция блистала только в те эпохи, когда была свободна, что без

деспотизма римской аристократии, а позже без деспотизма императоров

никогда бы не было блестящей культуры.

Следует ли мне еще привести в пример современное государство?

Примеры так разительны и многочисленны, что я прибегну к первому

попавшемуся. При каких конституциях и при каких правителях достиг-

ли расцвета итальянские республики? При каких правителях были зало-

жены основы последующего могущества Испании, Франции, Германии?

При таких, как Лев X, Юлий II, Филипп II, Барбаросса, Людовик XIV,

Наполеон — это всё люди со стальным кулаком, полагавшиеся больше

на помощь своего меча, чем на конституции своих государств. Однако я

сам дивлюсь тому, что говорю так долго, чтоб убедить слушающего меня

известного автора. Если мне правильно говорили, то часть моих рассуж-

дений содержится в «Духе законов». Не раздражила ли эта моя речь

серьезного и спокойного ученого, который столь бесстрастно размыш-

лял о проблемах политики? Энциклопедисты не были похожи на Като-

на, автор «Персидских писем» — не святой, даже не фанатик. Наша

школа, именуемая отрицающей мораль, похоже, более придерживалась

истинного Бога, чем философы восемнадцатого столетия.

Монтескье

Ваши последние слова, Макиавелли, отнюдь не вывели меня из равно-

весия, и я внимательно слушал вас. Не хотите ли выслушать меня и

позволите ли говорить с той же откровенностью?

Макиавелли

Я умолкаю и с молитвенным молчанием внимаю тому, кого именова-

ли законодателем народов.

Продолжение следует...

Автор,
г. Владивосток
Владивосток
Алексей Валерьевич
Интересна ли Вам моя публикация?
+2 / 0
Поделитесь этой статьёй: