Дубовая рубаха "Глава двадцать шестая"

Дашенька все чаще стала выходить из дому под предлогом поисков себе подходящего места, где она смогла бы зарабатывать хоть сколько-нибудь денег. По возвращении она неизменно рассказывала мне какую-нибудь немыслимую историю о том насколько странны люди. Кто это вообще придумал обременять людей бесполезными хлопотами с тем, чтобы те, могли обеспечить себя куском хлеба? – спрашивала она разоблачая в очередной раз человечество в какой-нибудь бессмыслице. Но как бы правдоподобно не звучали эти её россказни, я прекрасно понимал, что Дашенька мне лжет. Но почему она сбегает из дому? Ни от того ли, что в последнее время я стал невыносим? После ужина у Катерины Викторовны я стал сам не свой и в любую секунду мог взорваться без всякого на то повода.

А что она хотела от меня? Неужели та пресловутая бесстрастность в коей Дашенька всегда меня обвиняла, вдруг стала для неё столь желанна?

Но знает ли она, насколько её обвинения несправедливы?

Конечно же сказать, что во мне нет и капельки какого-нибудь чувства это дело самое простое, и можно даже сказать самое верное. Оно ведь несказанно обидно услышать о себе такое, мол ни человек ты, а мумия египетская, которая того и гляди обратиться во прах. С обиды и чувствовать вдруг начнешь, да вот только не то, что должен бы был, а совершенно противоположное, нечто такое, что и отравить может. Да и что мне сделать необходимо, чтобы все вдруг поняли, что у меня на душе? Антраша отплясывать всякий раз как птичка за окошком пропоет, или быть может без чувств падать при виде увядающего цветка? Понятно, что я сейчас палку перегибаю, но как оно возможно разобрать, что в человеке твориться, когда одному смешно от того, что другого по голове колотят, а третьему видеть это неприятно? А мне и смешно, и неприятно оттого, что смешно, и так до бесконечности, откуда же узнать, что в первую очередь зародилось: злорадство или жалость?

Не так то уж и просто разобраться в том, что чувствуешь в действительности и по-настоящему, а какую-нибудь бутафорию наружу извлечь – дело не хитрое, да вот только стыдно мне было бы притворяться.

Оставалось непонятным куда она уходит. Какая немыслимая сила вырывает её из дому и вышвыривает на улицы, где она совсем недавно боялась появляться? Эта мысль не давала мне покоя, я подозревал Дашеньку в самых отвратительных вещах и несколько раз порывался проследить за ней, но что-то останавливало меня. Боязнь быть рассекреченным перебарывала мою мнительность, и я оставался дома, прослушивая тревожные сонаты Баха, сыгранные неким Аккардо на скрипке. И что она только подумает, когда узнает о моих подозрениях? Как начнет себя вести? А что, если я подловлю её на чем-нибудь ужасном. Что тогда будет со мной? С ней? Я ведь не смогу посмотреть в её сторону, и быть может даже задушу эту несчастную девчонку, заливаясь слезами. Дашенька же как ни в чем не бывало будет крутиться перед зеркалом в своем новом платье, и вглядываясь рыбьими, на выкате глазами, в отражение своего одутловатого, синюшного, мертвого лица, скрипом замерзшего смеха, заполнит комнату, насмехаясь надо мной и над странными людьми, придумавшими столько разных глупостей.

Мучимый этими противоречиями, я совершенно запутался в том, что со мной происходит. Не было верно человека более счастливого и радостного чем я когда она была рядом, и с умным видом почитывала книгу своего любимого немца, но все переворачивалось с ног на голову, стоило Дашеньке лишь выйти за порог. Я умирал, и бесцельно слоняясь по комнате, словно она была ареной огромного цирка, которую не перейти шагами и за целую жизнь все думали и думал о чем-то.

Где она? Кто с ней? Что они делают? Почему её нет здесь? Эти и многие другие вопросы крутились у меня в голове, сталкиваясь с омерзительными образами, гадкими картинами коими изобиловала моя жизнь в притоне. И как ни странно, но со временем я вполне смирился со своей участью и даже стал испытывать какое-то мучительное, извращенное удовольствие, представляя Дашеньку в объятиях другого.

В один из таких дней, когда я в горячечном бреду бродил по квартире и не бог весть что себе надумывал, ко мне в квартиру позвонили. Не спеша, словно этот звонок не имел ко мне совершенно никакого отношения, я подошел к двери и открыл. Застыв на месте, словно целиком высеченная из камня, на пороге стояла девочка, та самая, что была у Катерины Викторовны на ужине и не сводя с меня своих добрых, карих глаз, не говорила ни слова. Очевидно, она долго готовилась перед тем как нажать на звонок, потому как поза её была тщательно выверена: чуть запрокинутая назад головка, ровно настолько, чтобы мы тут же встретились взглядами; плотно прижатые друг к другу ножки, сокрытые длинной, шерстяной юбкой. В руках незнакомка сжимала конверт и мне тут же стало ясно, что привело её ко мне.

После той перепалки с Семеном Александровичем ко мне приходило множество писем от Катерины Викторовны, но я тут же разрывал их, даже и не думая читать. Я и в самом деле решил было отказаться от своей матери и от всего семейства в целом, но припоминая притон, ровным счетом ничего не предпринимал, чтобы это осуществить. Пойти же первым на встречу я не мог, чувствуя обиду и на мать, и на её кавалера, а от мыслей об Агате Викторовне с её дочкой и вовсе с ума сходил, но эта история отдельная, которая обязательно будет рассказана, но не в этой повести.

- Думаете не порву? – спросил я, скорее самого себя, чем незваную гостью, или кого бы то ни было еще.

- А я и не думаю, меня просто попросили передать письмо, - ответила она робко и в то же самое время твердо – дело ваше, но матушка очень страдает от вашей жестокости.

- Она вам не мать! – вспылил я – Не называйте её так!

- А тут вы не правы, не в нашей это воле решать, кому быть над нами матерью, а кому отцом.

Я не знал, что и ответить. Да и какая глупость упоминать об нем в этом ничего не значащем разговоре. Но смешно мне не было, и даже наоборот стало как-то страшно.

- Почему же вы пришли, а не Семен Александрович? Или он тоже страдает от моей жестокости?

- Папа совершенно не желает вас видеть, - ответила она – я же считаю, что вы заслуживаете жалости, нежели порицания.

- Это еще почему?

- А об этом вы можете узнать из письма, - смутившись проговорила она и быстро протянула мне конверт – оно вложено в конверт.

Проговорив это она бросилась бежать, и тут же исчезла, будто провалилась под землю, оставив мне лишь холодные ступени лестничных перелетов.

Я стоял словно громом пораженный и даже пошевелиться не мог. Но боясь быть увиденным Александром Михайловичем, который мог неправильно расценить разворачивающуюся здесь секунду назад сцену, я вернулся в квартиру. Тут же разорвав письмо, я стал искать письмо незнакомки, словно в нем было нечто важное для меня.

Дорогой брат!

Нам необходимо встретиться. Я считаю, что вы разделяете мою в этом убежденность и непременно согласитесь.

Жду вас завтра у моста через Медвежью к трем часам.

P.S. Мне тяжело писать, даже слов не могу подобрать так я на вас зла, даже и не знаю, получится ли у нас с вами разговор.

Ваша сестра, Полина!

Скомкав листок бумаги на котором помещались эти, выведенные аккуратным почерком, словно вальсом каких-то неведомых танцоров вырисованные, слова, я тут же сжег его в пепельнице. Письма Катерины Викторовны я в этот день так и не прочел, полностью отдавшись мыслям о предстоящей мне встрече.