УДК 359:947.08
ББК 68.53 (2) 5-1
СОСТАВ КОНТИНГЕНТА ПРЕСТУПНИКОВ,
ОТПРАВЛЯЕМЫХ НА ОСТРОВ САХАЛИН
Каторга не там, где работают киркой.
Она ужасна не тем, что это тяжелый труд.
Каторга там, где удары кирки лишены смысла,
где труд не соединяет человека с людьми
(Антуан де Сент-Экзюпери)
Ливенцев Дмитрий Вячеславович, доктор исторических наук,
профессор кафедры истории России,
Воронежский государственный педагогический университет
Аннотация. Статья рассматривает состав контингента Сахалинских каторжан в Российской Империи.
Кроме того, уделяется внимание организации пеницитарной системе дореволюционной России.
Ключевые слова: каторга, Сахалин, заключенные, контингент.
THE CONTINGENT OF CRIMINALS,
SENT TO THE ISLAND OF SAKHALIN
Liventsev Dmitriy Vyacheslavovich, doctor of historical sciences, professor of the Voronezh State Pedagogical University
Abstract. The article is considering the contingent of Sakhalin convicts in the Russian Empire. In addition, attention is paid to the organization of prison system of pre-revolutionary Russia.
Key words: penal servitude, Sakhalin, prisoners, the contingent.
Сахалинская каторга представляет собой одну из самых мрачных страниц дореволюционной истории России. Естественно нельзя обойти вниманием персональный состав заключенных, ссылаемых на остров Сахалин. Каких же людей доставляли пароходы Добровольного флота на каторгу?
За весь период деятельности на сахалинской каторги на остров высылались следующие категории заключенных: арестанты каторжного разряда, с 1901 г. ссыльнопоселенцы из некоторых областей Сибири и с 1895 г. бродяги [1].
Во второй половине XIXв. юридический термин «бродяга», имел в России, несколько иное значение, чем соответствующие ему выражения (vagabondage или landstreicherei) в Западной Европе. В Германии, например, бродяжничеством признавался бесцельный, обратившийся в привычку переход из одного места на другое, при отсутствии денежных средств к существованию и нежелании приобретать их собственным трудом. Во Франции отличительными чертами бродяжничества были неимение определенного местожительства, средств существования и занятия, дающего возможность заработка. При наличности этих условий бродяжничество рассматривалось как проступок, подлежащий наказанию. Мотивировалось это, обыкновенно, тем, что люди без очага и промысла (gens sans aveu – как выражалось французское законодательство), существуя на счет остального населения и ничем не связанные, представляли собой весьма опасный социальный элемент, доставляющий, как подтверждала уголовная статистика, самый большой процент всякого рода преступников.
Российское законодательство признало бродягами как жительствующих где-либо, так и переходящих или переезжающих с места на место не только без ведома полицейских органов и без установленных на то документов, но и без всяких средств доказать настоящее свое сословное состояние или звание или же упорно от них отказывающихся. Следовательно, условием наказание за бродяжничество, по отечественному праву, была не праздность и неимение средств к существованию, а не указание, по нежеланию или невозможности, или же ложное показание истинного своего сословного состояния или звания. При этом для состава преступления необходимо было наличие обоих этих условий, т.к. лицо, не имеющее установленного паспорта, но могущее другими путями доказать свое сословное состояние или звание, могло подвергнуться наказанию лишь как беспаспортный, а не как бродяга. По российскому законодательству, бродяга, называющий себя не помнящим родства или же под иным каким-либо предлогом упорно отказывающийся объявить о своем сословном состоянии или звании и постоянном месте жительства, или давший на допросе ложное показание, присуждался к отдаче в исправительные арестантские отделения на четыре года, после чего, а равно и в случае негодности к работам в арестантских отделениях, водворялся в сибирских или других отдаленных губерниях, по усмотрению министерства внутренних дел. Женщины ждала тюрьма на тот же срок, а потом, обычно, сибирская ссылка. Сверх того, за ложное показание о своем сословном состоянии, звании и месте жительства бродяги подвергались еще наказанию розгами от 30 – 40 ударов[2].
Именно, как уже упоминалось выше, бродяги считались самыми опасными преступниками. Для их удаления из европейской части страны, как нежелательных социальных элементов, и была открыта сахалинская каторга.
В своей работе остров Н. Новомбергский писал следующее о бродягах: «Бродяги – бич Сахалина. Известно, что бродяжничество уходит корнями в далекое прошлое нашей истории. Беглые и гулящие люди, самозванцы, воры-разбойники, понизовая вольница – вот исконные источники центробежных сил, которыми определялись и территориальное расширение государства и характер внутренних преобразований.
О числе водворенных бродяг на Сахалин, можно судить по следующей таблице:
Прибыло бродяг Из Европейской России Из Сибири
Годы Мужчин Женщин Мужчин Женщин
1895 139 14 – –
1896 372 7 41 6
1897 176 8 66 8
1898 109 – 9 1
1899 64 7 – –
1900 25 1 – –
Итого… 885 37 116 15
По мнению г. Соломона (неоднократно упоминавшийся нами Начальник Главного Тюремного Управления – Авт.), ссылка на остров Сахалин бродяг представляется «особенно вредной»» [3].
Вот, отрывок из жизнеописания известного бродяги с уголовными наклонностями Федора Широколобова: «Приступая к описанию своей жизни, считаю нужным, господин начальник, сделать оговорку, т.к. я пишу не из чувства раскаяния, а по вашей просьбе. Те деяния, за которые я был привлечен к ответственности, буду описывать без указания времени и места действия» [4].
Собственно дальше шли каторжники всех трех разрядов, о чем говорилось ранее, представлявших собой людей совершивших уголовные преступления различной тяжести.
Следующими необходимо упомянуть ссыльнопоселенцев: категория лиц в дореволюционной России, принудительно (по суду или в административном порядке) отправленных на жительство в отдалённые местности на срок или бессрочно. Обычно ссыльнопоселенцев имели ограничения в праве передвижения, выборе рода занятий и находились под надзором полиции. Как категория заключенных они были известны со второй половины XVIв. Законодательное оформление статуса ссыльнопоселенцев произошло «Уставом о ссыльных» (1822 г.) и «Уложением о наказаниях» (1845 г.). После чего, законами 1878 и 1881 гг. ссыльные фактически приравнивались к ссыльнопоселенцам.
В данную категорию входили также уголовные преступники и революционеры. Однако основная масса ссыльных отправлялась на Сахалин в «административном» порядке, т.е. без приговора ссуда, просто по распоряжению министра внутренних дел или по решению сельского общества. В России каждая сельская община имела право высылать в Сибирь тех своих членов, которые в силу разных причин: лени, пьянства, дурного и преступного поведения становились обременительными для других жителей села. У общины было также право отказать тем, кто отбыл срок наказания и по возвращению просил снова принять их в «мир» [5]. Иностранный исследователь Дж. Кенан приходит к следующему выводу о контингенте сибирских ссыльных в царской России: «…более трети недобровольных ссыльных… сосланы в Сибирь сельскими обществами, а не правительством» [6].
И, конечно, нужно добавить еще и добровольно следующих на каторгу членов семей заключенных – жены, мужья, дети, о которых мы говорили, рассматривая «Временную инструкцию по перевозке и содержанию на пароходах Добровольного флота семейств добровольно следующих за ссыльными, во время пути следования на остров Сахалин» [7].
В 1882 г. 37 ссыльнокаторжных Корсаковской тюрьмы подали прошения о присылке их семей; оставшихся на родине. Администрация тюрьмы сделала соответствующие запросы по месту жительства семей и получила 35 отказов, однако со второй половины 1880-х, число добровольно следующих семей стало расти, максимум приходился на 1889 г., когда переселилось 335 человек, в среднем эта цифра не превышала 200 человек в год. Первая группа добровольно следующих семей отправилась из Одессы на пароходе «Кострома» в марте 1883 г.: 11 женщин и 19 детей [8].
Надо сказать, что именно добровольно следующие, т.е. лично свободные люди были самой бесправной и незащищенной категорией из отправляющихся на остров Сахалин. Получается женщины и дети, становились просто заложниками каторжного острова. Жены заключенных не получали никаких денежных пособий, а на детей им выдавали пособия по 1 руб. 50 коп. в год при стоимости пуда (устаревшая единица измерения массы русской системы мер равна приблизительно 16,38 кг. – Авт.) хлеба на каторге 1 руб. 32 коп. [9] Причем добровольно покинуть своих родителей дети могли не ранее 17 лет. Единственное, что могла сделать тюремная администрация острова – предоставление по достижении совершеннолетие выезда с каторги за казенный счет. На каторге даже создали новую категории лиц называвшуюся «ссыльные свободного состояния, прикрепленные к месту ссылки за вину родителей» [10]. Усыновление через благотворительное общество для детей каторжников из-за удаленности Сахалина было практически невозможно. Самым удивительным представляется бесправие детей и жен заключенных, с завистью смотревших на ссыльнопоселенцев, получающих паек и каторжан, обеспеченных за государственный счет пищей и кровом.
Н. Новомбергский описывал данную ситуацию абсолютно откровенно: «С прекращением пособия от казны в семействе, внимание родителей направляется на эксплуатацию детей женского пола. Сплошь и рядом девочки школьного возраста служат источником семейного дохода, и, неся такую тяжелую роль, в школе подвергаются со стороны сверстников насмешкам, характерным для нравственной физиономии обеих сторон. Живущим на Сахалине известны случаи сожительства с мужчинами в 8 и 10 летних девочек. Что же касается подростков в 12 и 13 лет, то они открыто живут на содержании у тюремных надзирателей, писцов и различных чинов тюремной администрации. На это явление можно ответить только многозначительным сахалинским: «здесь Сахалин». Бороться с этими ужасными явлениями разврата одних и глубокого несчастья других нет возможности на почве одних уголовных законов, и всякие попытки в этом направлении приводят к неожиданным, почти противоположным результатам» [11].
Однако была еще одна категория людей сильно отличавшихся от бродяг, политических, ссыльнопоселенцев, жен и детей каторжан, чиновников и т.д. Речь идет о людях посвятивших свою жизнь добровольному облегчению нелегкой повседневной жизни заключенных. Примеры их самопожертвования даже упоминались в официальных изданиях Российской Империи. Так, «Тюремный вестник» буквально превозносит имя госпожи Евгении Мейер. Происходившая родом из дворян одной из прибалтийских губерний госпожа Мейер с детства отличалась музыкальными и художественными талантами. Далее необходимо привести выдержку из доклада Вильям Моно, сделанного ей на заседании международного конгресса женской деятельности, приходившим в 1904 г. в Версале: «Как-то раз ей попала в руки книга Чехова о Сахалине и его обитателях. С этого дня она лишилась покоя. Ей все казалось, что с проклятого острова поднимается отчаянный вопль, с призывом – «идите к нам, спасите нас». Она все более и боле чувствовала, что ее место и ее призвание там – на далеком холодном острове. Она не боролась со своим внутренним влечением, а молчаливо и отважно собралась в путь. Остров Сахалин находится на севере от Японии и представляет длинную полосу около северо-восточного берега Азии. По выражению госпожи Мейер, это – могила для погребения живых. Ужасные слова, которые прочитал Данте на вратах ада, вполне справедливо могли бы быть написаны на высоких скалах, о которые разбиваются мрачные волны почти постоянно замерзшего моря. Входя сюда, оставьте всякую надежду.
На этот остров два раза в год пароход-тюрьма высаживает партии арестантов, отправляемых из Одессы.
Только пять лет тому назад в 1899 г. госпожа Мейер, пройдя курсы сестер милосердия, высадилась на этот остров» [12].
Далее отважная подвижница около двух месяцев жила в лесу среди преступников, изготавливающих деревянные балки для рудника. Арестанты настолько прониклись значение добровольного подвига сестры милосердия, что даже повесили записку около ее хижины: «запрещается произносить непристойные слова перед сестрой». Она лечила каторжан, варила им пищу, стирала их одежду. Затем госпожа Мейер предприняла поездку в центральные губернии России с целью сбора средств на нужды заключенных. К 17 сентября 1901 г. ей удалось собрать 2000 руб., 3000 книг, большой запас белья и одежды. Госпоже Мейер удалось открыть маленькое ткацкое производство, который обеспечил заказами местных сахалинский военный гарнизон.
Отсюда, видно, что среди пассажиров Добровольного флота были и пассажиры, направляющиеся на каторжный остров, чтобы разделить заключение с близкими или, вообще, по зову призвания оказывать помощь несчастным людям.
Собственно получается, что закоренелыми преступниками были каторжане и бродяги, а среди ссыльнопоселенцев преобладали в лучшем случае асоциальные элементы и революционеры. Возникает вопрос: «Сколько, вообще, настоящих преступников направлялось на каторжный остров?».
Несмотря на это, среди российских преступников, перевозимых на Сахалин, первенство в силу своей изначальной организованности захватили представители уголовного мира. Каторжная иерархия – «майданщики», «иваны», «жиганы», «храпы», «хамы», «шпанка» (ростовщики, главари, вымогатели, игроки в карты, плебеи каторги) занимала главенствующую роль среди заключенных [13].
Причем внутри уголовного мира соблюдалась жесткая иерархия. Особое место занимали «майданщики» торговцы спиртным и прочими ходовыми у заключенных товарами. Они считались неприкосновенными для всех каторжан. «Иваны» считались настоящими генералами преступного мира их функции были аналогичными современным «ворам в законе». «Жиган» представлял собой отчаянного воpа-pецидивиста, потенциального будущего «ивана». Ну, а дальше шли более низшие разряды уголовников.
Нравы данного контингента преступников подробно описываются смотрителем Рыковской тюрьмы Ф. Ливином: «В числе подлежащих содержанию в подследственном отделении оказался Маркел Фалумов, производивший впечатление маньяка. Во время содержания Фалумова при моей тюрьме, я часто снабжал его табаком и сахаром, не предполагая в то время, что этот маньяк бросится на меня с ножом с целью убить меня.
В этом же отделении оказались рецидивисты, осужденные за важные преступления: Кирьян Блох, Лесников, Харитонов, Калистов и другие, которые, как оказалось, пользовались в этом отделении некоторыми привилегиями. Так, например, оковы их были до того свободны, что легко снимались, почему они надевали их лишь во время посещений тюрьмы начальством; затем они пользовались лучшей пищей в ущерб другим заключенным и вовсе не выводились на работы только потому, что тюремные надзиратели боялись их. Эти деморализующие беспорядки были немедленно устранены мною, и названные каторжники были перекованы, обриты и выводились на работы вместе с прочими людьми этого отделения. Из мести за лишение привилегии названные рецидивисты, зная болезненное состояние Фалумова, стали упорно подговаривать его убить меня» [14].
Преступниками, под вилянием данной среды, часто становились люди, до этого не имевшие никакого отношения к преступному миру. Кстати, даже, подобный контингент, живущий по принципу «тюрьма – дом родной» пытался всеми средствами избежать проклятого острова.
Единственном, таковым шансом, чтобы не попасть на Сахалин становился медицинский осмотр или как писалось в официальных документах в то время «освидетельствование». Позиция Главного Тюремного Управления по поводу здоровья будущего каторжника была следующей: «… если они могут перенести морское плавание и не страдают заразными болезнями или увечьями, лишающими их способности к тяжкому физическому труду» [15]. Интересно, что некоторые каторжане могли быть осмотрены еще Московской медицинской комиссией, но если этого не происходила перед посадкой на пароход Добровольного флота в одесском порту их ждало еще одно врачебное «освидетельствование».
По медицинским показателям для сахалинской каторги считались пригодными ссыльнокаторжные мужчины в возрасте от 21 до 40 лет и женщины от 19 до 60 лет, для категории бродяг возрастные рамки составляли соответственно от 20 до 60 лет и от 19 до 60 лет [16]. Избежать каторжных работ можно было при наличии целого ряда болезней: «золотушное худосочие» (термин того времени – Авт.), чрезмерное болезненное ожирение тела, ревматизм с затвердением мышц, слоновая болезнь, проказа, волчанка, доброкачественные и злокачественные опухоли, негнущиеся конечности, отсутствие рук или ног, различные формы паралича, аневризма, телесные судороги, идиотизм, слабоумие, серьезные глазные болезни, заячья губа, пищевые болезни, дистрофия, искривление позвоночника, ярко выраженные недоразвитость и малокровие. Помимо этого существовал целый ряд ограничений по женским гинекологическим заболеваниям [17].
Кстати, перечень болезней был достаточно щадящим. Если заключенный признавался негодным для сахалинской каторги его отправляли отбывать наказание в другое место. Конечно о том, что арестант негоден необходимо было поставить в известность Главное Тюремное Управление.
Нельзя не отметить, что последней лазейкой для заключенного могла стать врачебная комиссия в Одесской тюрьме, если по каким-либо причинам его не осмотрели в Москве или здоровье резко ухудшилось в дороге. Тогда узника оставляли лечиться в тюремной больнице, но выводы московской комиссии сохранялись до полного выздоровления. Однако в Одессе врачи имели право поменять место отбытия наказания [18].
Собственно решение медицинской комиссии окончательно оформляло за каторжанами их будущее незавидное положение. Отсюда, его можно назвать первой вехой каторжного путешествия. После чего, для будущих каторжан начинался тяжкий путь к месту будущей ссылки. Причем никакого различия между категориями каторжан не существовало, все отправлялись в Одессу для дальнейшего морского пути на Сахалин. Единственным исключением были те, кто следовали на каторжный остров добровольно за осужденными родственниками или как госпожа Мейер по благотворительным целям. Последние направлялись в Одессу за свой счет, а закоренелых преступников и осужденных по политическим статьям этапировались за государственный счет и в принудительном порядке.
Литература:
1) Отмена ссылки на остров Сахалин // Тюремный вестник. – 1906. – № 6. – С. 400.
2) Бродяжничество // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: – СПб., 1897. – Т. 5. – С. 117.
3) Новомбергский Н. Остров Сахалин. – СПб., 1903. – С. 106 – 107.
4) Новомбергский Н. Остров Сахалин. – СПб., 1903. – С.173.
5) Латышев В.М. Через Сахалинчик на Сахалин // Вестник Одесского исторического музея. – № 11. – 2012. – С. 196.
6) Кенан Дж. Сибирь и ссылка. Путевые записки (1885 – 1886 гг.). – СПб., 1999. – С. 130.
7) Временная инструкция по перевозке и содержанию на пароходах Добровольного флота семейств добровольно следующих за ссыльными, во время пути следования на остров Сахалин // Тюремный вестник. – 1903. – № 2. – С. 139.
8) Остров Сахалин. Из отчета Начальника Главного Тюремного Управления А.П. Соломона // Тюремный вестник. – 1906. – № 6. – С. 20.
9) Положение жен, добровольно последовавших за ссыльными мужьями // Тюремный вестник. – 1901. – № 6. – С. 288.
10) Положение детей ссыльных // Тюремный вестник. – 1901. – № 6. – С. 298.
11) Новомбергский Н. Остров Сахалин. – СПб., 1903. – С. 30 – 31.
12) Подвиг русской женщины среди каторжников на острове Сахалин // Тюремный вестник. – 1904. – № 8. – С. 592.
13) Латышев В.М. Через Сахалинчик на Сахалин // Вестник Одесского исторического музея. – № 11. – 2012. – С. 198.
14) Ливин Ф. Записки сахалинского чиновника // Тюремный вестник. – 1901. – № 10. – С. 479.
15) Остров Сахалин. Из отчета Начальника Главного Тюремного Управления А.П. Соломона // Тюремный вестник. – 1906. – № 6. – С. 21.
16) Временные правила для Московской и Одесской комиссий по освидетельствованию и распределению ссыльнокаторжных и бродяг // Тюремный вестник. – 1906. – № 6. – С. 70.
17) Расписание болезней и телесных недостатков, препятствующих высылке арестантов на остров Сахалин // Тюремный вестник. – 1906. – № 6. – С. 73 – 76.
18) Временные правила для Московской и Одесской комиссий по освидетельствованию и распределению ссыльнокаторжных и бродяг // Тюремный вестник. – 1906. – № 6. – С. 72.
