Юрий Поляков – один из самых известных русских прозаиков рубежа тысячелетий. Начиная с середины 80-х годов прошлого века, каждое его произведение вызывало бурные дискуссии среди читателей и критиков. В конце 90-х, пожалуй, самые горячие споры были связаны с романом «Козленок в молоке» (1995 г.), который можно отнести к иронической прозе, активно представленной в современной литературе (творчество В.Токаревой, А.Мелихова, В.Маканина, А.Кабакова и др. авторов).
В этом произведении как основа замысловатой интриги использован «бродячий» сюжет, выступающий уже, например, у Валентина Катаева (комедия «Случай с гением») и в массовой культуре, сюжет о временном возвышении ничтожества. Романным автором упомянутой затеи является главный герой-повествователь, у которого нет ни имени, ни фамилии. Это умный, эрудированный, находчивый, но не очень талантливый писатель, которому удалось напечатать лишь один роман из серии «История фабрик и заводов» и окказиональные графоманские стихи. Именно с его точки зрения оценивается литературный процесс первых лет перестройки, механизмы человеческого поведения в писательской среде и отношения к ценностям в переходные эпохи. Этот персонаж не отличается доброжелательностью. Сартр для героя является «тошнотворным», лауреаты Нобелевской или Букеровской премий графоманами. Для убедительности главной идеи Поляков не щадит в глазах читателя (как можно предполагать, именно ради иронической игры и повышения занимательности произведения) и самого себя, создав несколькими штрихами иронический автопортрет эпизодического персонажа (своеобразная «материализация» отчуждения от себя самого), наделив его рядом отвратительных черт:
(…) вслед за секретарем писательского парткома «семенил, озираясь бессмысленной комсомольской улыбкой, кудрявый юноша с ранним, но уже вполне обвисшим брюшком – лидер писательского комсомола, насчитывавшего в своих рядах четырех членов – больше взять было негде, так как средний возраст члена Союза в ту пору превышал шестьдесят восемь лет; «Кто мог тогда подумать, что, воспользовавшись начатыми мной переменами, этот пузатый мерзавец через несколько месяцев достанет из стола и опубликует скандальную повестушку «ЧП районного масштаба» и не оставит на комсомоле, вскормившем его своей грудью, живого места!» [1, с. 215].
Характеристику столичной литературной жизни в романе дополняют информации о функционировании правления Союза писателей, профсоюзного ресторана (воскрешение атмосферы Дома Грибоедова из булгаковского «астера и Маргариты»), издательств. Читатель узнает, что решения о публикации новых произведений принимаются редакторами абсолютно необъективно. Иногда могут помочь обстоятельства, к литературе отношения не имеющие, напр., отдельная квартира, которую можно предоставить для любовных свиданий влиятельным людям из «литературного бизнеса»:
(…) Вот ты, талантливый парень, — продолжал он, — чтобы книжку свою издать, разную сволочь с шалавами на квартиру к себе пускаешь!»,[1, с. 154].
Способствуют карьере начинающих писателей и романы с «литературными бабушками», т.е. авторитетными писательницами пожилого возраста (такова в «Козленке…» Кипяткова):
…«Любопытно, что с возрастом ее интерес к молодым мужчинам не исчез, а лишь прихотливо видоизменился, о чем в литературных кругах ходили возбуждающие слухи. Приметив нас, она бросила на Витька туманный взгляд заждавшейся морячки.» [1, с. 97]…«А теперь к столу! — голосом капризной гимназистки объявила Ольга Эммануэлевна. … Ах, я совсем забыла про вино! — вскрикнула хозяйка и умчалась на кухню движением агонизирующей газели»,[1, с. 143].
Иногда важным фактором на литературном пути становится сотрудничество с КГБ или деньги, вручаемые его агентами:
…«Сергей Леонидович был майором КГБ и курировал Союз писателей...» [1, с. 106].
В общем, изображенная в романе литературная среда состоит из бесталанных карьеристов, пьяниц, развратников и развратниц, завистливых и мстительных чудовищ. Герой убежден, что русская «писательская действительность изобилует случаями, когда слава выбирает и возносит на своих перепончатых крыльях таких умственных заморышей, что хочется плакать»[1, с. 71]. Именно такая оценка литературных дел с точки зрения человека, мечтающего быть не «бумагомарателем», а «вседержителем, придумывающим живых людей»[1, с. 70]стала импульсом к замыслу вывести в литературные гении малограмотного парня, который самостоятельно не написал ни строчки, и таким образом отомстить за собственные неудачи:
… «Я готов взять первого встречного человека, не имеющего о литературе никакого представления, и за месяц два превратить его в знаменитого писателя!»; «Готов поспорить: первого встречного дебила за два месяца я сделаю знаменитым писателем, его будут узнавать на улицах, критики станут писать о нем статьи, и вы будете гордиться знакомством с ним!»[1, с. 36–37].
При помощи тщательно продуманного имиджа (авторская дань силе publicerelation) и словаря в неполных 30 слов (перекличка с известным приемом Ильфа и Петрова в концепции их людоедки Эллочки), в состав которого вошли многозначные фразы: (Вестимо, Обоюдно, Ментально, Амбивалентно, Трансцендентально, Говно, Скорее да, чем нет, Скорее нет, чем да, Вы меня об этом спрашиваете? Отнюдь, Гении – волы, Не варите козленка в молоке матери его![1, с. 77]), фальшивых комплиментов и маленьких интриг мистификация сработала и был создан забавный фантом оригинального писателя «из народной гущи».
Возвышение профана в гении оказалось возможным прежде всего потому, что ни редакторы издательств, ни признанные в данное время писательские авторитеты, ни чиновники из Союза писателей, которые распространяли суждения о гениальности романа Акашина, не только его не читали, но даже не открыли папку, в которой вместо текста хранились листы чистой бумаги. Но когда, наконец, в Америке наступило разоблачение и компрометация авторитетов, нелепую ситуацию попытался спасти один из обманутых критиков, продажный Любин-Любченко, «теоретик авангарда и практик андеграунда», придумав на ходу теорию «табулизма» как нового творческого метода. В теории подчеркивалось, что чистая страница – это шифр для «выхода сознания в надсознание – к астральным сгусткам информационной энергии, где безусловно есть и сочиненный, но не записанный роман»[1, с. 271].
Кроме наплевательского отношения к своим обязанностям среди работников сектора культуры, корыстности и эгоизма (сатирические темы из числа вечных), Поляковым высмеиваются и более сложные злободневные явления, прежде всего беспомощность настоящих эстетических ценностей в столкновении с псевдоценностями в мире лжи, ханжества, стремления к комфорту любой ценой, манипулирования общественным мнением, вплоть до утверждения в рекламах и публикациях парадоксального смысла.
Ради создания сатирической образности Поляковым используются и широко распространенные в современной прозе решения, кроме уже означенных сближений с попкультурой также возможности интертекстуальности. Писатель на разных уровнях композиции произведения ведет свой диалог с классикой, с советской и постсоветской литературой, вводя алллюзии и намеки, напоминающе известных персонажей и сцены, обыгрывая цитаты, пародируя литературоведческие теории, в том числе погоню за новаторством как самоцель и т.п. Например, в «Козленке» читаем и о том, что представительницы московской богемы стремятся «переплавлять оргазм в поэзию», что теоретики создают нелепые программы типа «табулизма» или «контекстуализма» (его основа это утверждение «каков текст – таков контекст»), встречаем травести известных заглавий, напр., горьковское «С кем вы, мастера культуры?» - у Полякова «С кем вы, подмастерья культуры?» (с. 49) получает явно отрицательный аксиологический оттенок, а «Бостон – город хлебный» - иронически насмешливый и мстительный (пародия на произведение «Ташкент – город хлебный» АлександраНеверова).
Показательны в этом плане названия глав:
Глава 2. Вначале было пиво (библейское: «вначале было слово»)
Глава 6. В поисках утраченного Витька («В поисках утраченного времени» Пруста)
Глава 9. Первый бал Витька Акашина (первый бал Наташа Ростовой у Л. Толстой)
Глава 10. В ожидании Витька («В ожидании Годо» Самюэля Беккета)
Глава 27. Униженный и отстраненный («Униженные и оскорбленные» Ф.Достоевский)
Еще один сатирообразующий прием, на который стоит обратить внимание, это активизация традиционных литературных кратких форм, в первую очередь, «эпиграммушечек», которые сочиняет главный герой, например: «Если сидишь над романом, пупея, роман – эпопея»[1, с. 84], которые обильно цитируются в тексте, рядом с графоманскими стихами и фрагментами прозы эпигонских или конъюнктюрных авторов. Такие «автоцитации» в данном случае выступают в функции прямой речи, т.е. сатирической самохарактеристики персонажей.
Прибегает Поляков и к приемам классическим, среди которых выделяется использование «говорящих» фамилий: Ирискин (притарно-сладкий, особенно в общении с власть имущими), Чурменяев (суперосторожный, не любящий брать на себя ответственность), Горынин (находится на самом верху, но прозрачная ассоциация со Змей Горыныч), Любин-Любченко (конформист, пытающийся все решить «полюбовно», спустить на тормозах).
В произведениях о современности Поляков любит эпилоги со своеобразным happyend-ом, показывающим, каким образом политические перемены влияют на судьбу героев, т.е. на «мутации гомосоветикуса», в том числе временные упадки партфункционеров и рождение новых сильных мира сего, новых властителей жизни. Союз писателей и вообще государство перестали быть «гигантской кассой взаимопомощи», но в литературе мало что изменилось: по-прежнему ощущается спрос на услуги умеющих подхалимничать – при новом строе главный герой пишет «эпиграммушечки» то для диктаторов из бывших республик, то для «новых» русских.
В предисловии к изданию «Козленка в молоке» 1997-го года, которое автор назвал «Как я варил «Козленка в молоке», Поляков подчеркивает, что разоблачение псевдоискусства – это только часть большой и насущной темы. В этой проблеме отражено множество других: «…Мы преступили в нашей жизни какую-то крайне опасную границу. Собственно, отсюда и название романа. Запрещение варить козленка в молоке матери его – табу из древнего Моисеева кодекса…А что, разве, вступив в борьбу с природой, мы не варим козленка в молоке матери его? А что, разве швырнуть русский народ сначала в палочный социализм, а потом, когда он смягчил и приспособил этот уклад под себя, погнать его той же палкой в дикий капитализм, - не значит сварить козленка в молоке матери его? А деятель культуры, который вместо того, чтобы «милость к падшим призывать», призывает «раздавить гадину», имея в виду обездоленную «реформами» часть населения, - разве он не варит козленка в молоке матери его?»[1, с. 11–12].
Многие читатели в письмах к автору «Козленка…», который уже много лет является главным редактором «Литературной» газеты, говорят о том, что читать роман весело, а по окончанию чтения становится грустно, потому что вольно или невольно начинаешь думать о серьезных проблемах жизни, анализировать социальную ситуацию и состояние не только современной литературы, но и культуры в целом. Юрий Поляков полагает, что эти отзывы читателей свидетельствуют о том, что он достиг главной цели, которую ставил, работая над «Козленком в молоке».
Список литературы
1. Поляков Ю.М. Козленок в молоке. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, ОНИКС, 1997. – 464 с.
