БАНАНЫ ДЛЯ ФРОСИ
В предоперационной палате нас, восьмерых, измученных приступами и жалостью к себе, объединял только диагноз. Помню всех. Петровна удивила тем, что переименовала себя в Галину, безуспешно скрывая своё деревенское прошлое. Услышав об этом, приподнялась на своей кровати Фрося, грузная, крупная женщина. Заскрипели пружины, и что-то треснуло в её голосе: «Дак чем же Парасковья-то хуже?» Вот так впервые я приметила эту женщину, почти всегда лежащую молча. Заметила, выделила и запомнила.
«Я в этой тетради, как в общем вагоне, здесь вся перед вами, как на ладони». Такое же ощущение было в этой общей палате: больные, беспомощные, раздетые душой и телом. Марья Ильинична, кассир железнодорожной станции, статная, моложавая женщина семидесяти пяти лет. «Як учителка», - Фросино. Галине-Прасковье дочь привезла электрочайник и мини-телевизор. Анечка, продавец, уезжала ночевать домой, всякий раз предъявляя, как пропуск, приготовленный для дежурной сестры гостинец. Ходила и спала Аня в чудесной, нежного цвета, домашней пижаме. Фрося тайно ощупывала взглядом: «Николы не бачила такий». Она и не прятала эту деревенскую ущемлённость. Книгу у меня попросила. Оказалось, что ей нравятся именно детективы. Подарила. И вдруг: «Ты подпиши, буду в Журавке показывать, что городская женщина мне книжку подарила». Меня оторопь взяла, я и спросила, что попадя: «А еще, что Вы любите?» «Бананы», - просто ответила Ефросинья Михайловна, вычищая серую овсянку из толстенной больничной тарелки.
Лишила меня покоя журавская наша соседка. Я вскидывалась на каждую её реплику. Иногда такую едкую, как в том случае, когда Марья Ильинична рассказывала о своём кавалере, тот действительно учитель, 80 лет. «Надо же, якая поздняя любовь!» «Ой, Фрося, я Вас умоляю. Надоел он мне своими звонками и приглашениями. Как-то была я в его деревне, к свояченнице ездила. Он машет от калитки, заходите, мол. Я и кивнула. В дом вошла: стол накрыт, цветы… «Ещё чего»? – думаю про себя, а ему говорю: «Извините, некогда мне», - и развернулась от стола так, что едва снедь шалью не смахнула». Тут моя Фрося даже села на своем ложе: «А трэба ж входить в дом, чтоб потом - геть со двора?»
Прошёл год, а я всё везу и везу Фросе бананы. Минувшим сентябрём удалось съездить. Что ж так тянет меня к старикам? Они – те же книги, только живые. Их сама жизнь пишет. И вот еду я, как в библиотеку. Да разве ж прочтёшь за сутки человека? Ладно, разберёмся на месте. И, верите, столько раз звонила, не получалось, а тут, накануне отъезда, сразу соединили. Выяснилось, и помнит Ефросинья Михайловна, и ждёт: «Не було дни, колы б тоби не сгадала». Наверное, эти её слова и толкнули меня к таксисту, чтобы догнать богучарский автобус, на который мы, городские, запросто можем опоздать минут эдак на пять, как раз, чтоб не успеть. Фрося, знаю, с вечера поставила тесто, с утра затеет уборку, наденет «выходной» халат и пойдёт ждать к остановке задолго до прихода автобуса. Как тут было не приехать? На «Волге» мы догнали свой рейс за полчаса. В салоне – людей всего ничего. Автобусный водитель отдышался от погони и поехал дальше, пассажиры ещё с километр задумчиво на нас оглядывались, а мы, ничего себе, едем, дочь плеер слушает. Мне надо было вспомнить то щемящее чувство долга, которым мучилась ещё в больнице. Надо было оживить в себе потребность увидеть Фросю в далекой Журавке. Достала блокнот, полистала: «Да что ты делать-то у нас будешь? – не веря мне, спрашивала Фрося. - Разве что Дон рядом». «Вот и буду в реке купаться», - твёрдо обещала я. Какое теперь купание? Ночью по области – заморозки на почве. Уставилась я в окно на эту почву и про записи свои забыла, ну их. Помню как-то длинной, без сна, ночью думалось сразу обо всём и о Фросе в том числе. Ясным и горьким было убеждение, что никогда не исчезнет эта пропасть, никогда не сотрётся разница между городом и деревней, не придумали ещё такой хитрый ластик. Я всегда жила в городе, и банановая пальма вины пустила глубокие корни. «Такая мимоза живёт там на навозе, - красиво думалось мне в ночной маяте. - И не выдернет её судьба оттуда уже никогда, там цвести и доживать. А мы здесь, на тротуарах, не то, чтоб цвести, расти - не растём, так… тянемся».
Ехали мы из Богучара в Журавку на автобусе, по асфальту. За окном: степь да степь, потом – деревенька, опять – степь, сосняк, ещё деревня. Глухомань. Далеко за полдень оказались мы на месте. Фрося встречала нас далеко от дома, вышла к остановке. Загорела на огороде до черноты – лицом и руками, а глаза светятся. До сих пор, с молодых лет, живёт она в старом, ещё родительском доме, на Первомайской, 19. Привыкла и не видит его неприглядности. Но все в ней как-то замешкалось, засуетилось, застеснялось, когда подошли к калитке. Рядом, как положено, лавочка, мимо – пыльная тропинка, заросшая сухой, уже не летней травой. Только Донские берега охраняет могучий лес, да выткан к нему зелёным ковром луг. Взошли на подворье. Ни чернозёма тебе, ни зелени, песок один. И коровы нет, продали её на газ, отвели в колхоз. Осталось кур штук двадцать, на еду. В этом хозяйстве ничего не продаётся. «Наш труд ничего не стоит, - говорит Фрося, - десяток яиц всего 6 рублей. Яйца идут, если по уму, только на выпечку. Есть у нас и такие, что хорошо живут, скупят мясо по селу у своих же да на Москву «качают».
Разобрались так. Дочь отправилась смотреть Дон, богатство журавское. Фросин муж чересчур старательно складывал у забора потраву: козы погрызли капусту. Дело в том, что Петр Иванович затеял хату протопить. Вот и вышла вся затея дымом через наспех открытые двери и окна. Потом уже смеялись, размахивали рушниками, разбрызгивали «тройной»… Навсегда теперь запах этого дома запомнился мне запахом банок. Знаете, когда ставят больному банки, пахнет копотью и одеколоном? Вот такой получился букет. Еще запомнился круглый, как желток, оранжевый телефон – прямо на нём скрещивались сизые лучи из окон. Обедали во дворе, вынесли стол, завалили его бананами. Я привезла Фросе очки, примерили, подошли. Что еще? Поели арбуз. Фрося порезала его по-деревенски, сразу весь, одной рукой, а другой придерживала «скибки». «Кавун, - сказала, - иди выбери сама, какой на тебя дывится». А на меня всё тут дивится: Барсик-сторож, конуры своей меньше раз в пять; двор, вытоптанный, ровный, как глиняный пол; хозяева ходят по нему в тапочках, а я – в ботинках. Закрытые на замки сарайчики щурятся тёмными оконцами: «Чего ты, мол, рассказать за нас хочешь, что пустые мы стоим, не живёт в нас никто?». И цветы под сараем вылезли кустом, жёлтые какие-то, незнакомые, удивляются тоже: «Какую ты тут мимозу хочешь?»
Решила я рассмешить Фросю. Повезло мне с соседкой в местном автобусе. Она вошла с низкой пустых вёдер: как матрёшки, одно в другом. Сама в «куфайке», а на голове – яркий, цветастый платок. Едет, видно, с воскресного рынка. Говорит моей дочке: «Уступи, хлопчик, бабушке место – мои ноги ещё с войны устали, и во время войны, и после. Вся Москва держалась на капле нашего здоровья». Сухонькая такая старушка, махонькая, глазки острые. Заметила, что я записываю, и вдруг как развернёт ко мне свои вёдра: «Чуешь дух? Это мне племянник добрых котлет навернул, свойских». Похоже, свой ход играть надо. И… дала ей послушать плеер, у «хлопчика» взяла. Веселился весь автобус. «Это только мне мужчина поёт, - кричит старушка, - или всем?» «Нет, - говорю, - только вам». «Да яка музыка хорошая. Правда чё ли не слышишь?» На кассете – группа «Любэ». Сейчас, думаю, загрустит бабушка. А она громко рассказывает всем: «Ей-богу, куплю себе такое. Буду робить та слухать. Деньги у меня есть». Потом примолкла, голову опустила, в автобусе заскучали, а она тихо так говорит и за наушники тянет: «На, дочка, забери, а то плачу я…» Это Николай Расторгуев размечтался, наверное, со своим припевом: «Время для любви – после войны». Прислушалась, точно: «После свиста орудий, я знаю, так охота опять тишины, я привыкну, ты слышишь, родная, только всё это – после войны». «Знаю я её, – выслушав меня, без восторга говорит Фрося, – её все знают. Нэма у ей денег». И тут же, радостно: «Глякось! Ласточки уселись по проводу. Сидят, не слетают – тепло будет».
-Надолго?
-Так они не кажут.
Из фросиных перин я встала очень рано. Хозяин уже в пять утра готовил гостинцы с огорода, чтобы к семичасовому автобусу отнести, передать дочери в райцентр. Вернулся, устроился на своём бревне. Кажется, он всегда там сидит и курит. Остальные спали. А я успела увидеть молочный, как нарисованный, рукав тумана по-над Доном. Насмотрелась и намечталась, каким замечательным мог получиться снимок у реки. Фамилия у Фроси – Туманова.
-Что тебе рассказать? – после обеда сама начала интервью Ефросинья Михайловна.
-Не знаю, - честно призналась я себе и ей.
-А я знаю. Про погоду-урожай надо. Вот слухай. Лето в этом году выдалось нелёгкое. Хлеб долго вызревал, до сих пор ещё убирают. С огорода давно подсобрались, помидоры не удались. Это?
Не это. О том, что хотелось понять, заговорили с трудом. Ещё вечером залегло, когда «гуляли» с ней на лавочке. Фрося сидела рядом незыблемая и вязкая в словах, точь-в-точь как моя глубокая тоска под ночным небом с яркими звёздами, вечными и безразличными к этой отдельно взятой деревне.
-Как вы тут живёте?
-Да як? Скучно живём. Иной раз не бачишь ни телеги, ни машины, ни человека. Меня как-то прихватило, так я в Богучар, в больницу, еле добралась, пешком. А ты говоришь – библиотека! Клуб и тот – давно не клуб. Вместо кино теперь свет включают и музыку. Это для молодых, которые ещё остались. А старые, так те, и не дойдут теперь по тёмному. Раньше всегда в кино ходили, лет десять назад. Как на праздник: всех увидишь, со всеми поздоровкаешься, новости узнаешь. Теперь тут, недалеко, у ларька, фонарь горит, один на всю деревню – там пятачок такой, бабы собираются. Поют? Нет, поют редко. Разговоров всё больше про жизнь, так оно что хорошего об ней? За газ той же…
-А что газ?
-Провели до середины села. Всего-то дворов триста будет, а есть такие, что через два на третий стоят. Пустуют дома, и не покупает их никто. Взялся наш один, правдоискатель, биться за газ, до самого Лачугина в город ездит. Он программу помощи селу хочет на нашей Журавке порешать. Главный газовщик области так тот только руками разводит, до чего упёртым донской мужик может быть. Упрёшься тут, колы зиму знаешь. Никуда не дойти. Коники (кузнечики) замрут, так ото и мы так же. Телевизоры зимой смотреть, «диваны», прости господи, болять. Я так хоть читаю. Меня за книги лютовали сызмальства. Теряли даже: «Где ж она есть, подлюка, побегла чё ли со двора? Уже побегла-таки!» А я – за печкой, чуть отодвину занавеску, шоб видно, и притаюся. Запомнила Лациса, не то эстонец, не то кто. Про рыбаков много читала. Может, потому и на Камчатку потом с мужем решили завербоваться. Через всю страну деньги поихали искать. Дак в колхоз и возвернулись.
-А что в Журавском колхозе сейчас?
-Я в нашем колхозе девятнадцать лет проработала на ферме. Нэма там сейчас работы. Еще тридцать четыре коровы за долги отдали. Там делов-то осталось на одну доярку. Мы свои паи (6,1 га) председателю отдали по договору на десять лет. Он, вроде как фермер. Зерно выдает справно. Может, доживём. Не знаю, что дальше с деревней будет. Теперь уже и той газ, что в баллонах, месяцами не возют. Мой сын в Москву подался, счастья искать. Хорошо, что спиться не успел.
-Много пьют?
-И умирают. Тут тоби, как насчитать, так ты б сама померла. Имён-прозвищ ты всё одно не знаешь, так я – по пальцам. И начала их загибать. Штакетиной по голове долетели её слова: «Редко кто – по болести, а бо – по старости, водка прибирает, хай ей…»
Вспомнился длинный перечень населённых пунктов на автостанции в Богучаре: Криница, Каразеево, Полтавка, Терешково, всего больше десяти. Не придётся ли в этом списке штрихом вымарывать деревни? И что мои бананы? Ну, привезём мы в другой раз багажник? Сколько их надо багажников из города? И с чем? Ещё в больнице я знала, что мне надо сделать. Надо выбрать дома книги и послать в Журавку. Всю обратную дорогу я дремала в автобусе, не давала покоя какая-то настойчивая мысль, не могла уловить и не могла заснуть. Думала я не об исторически сложившейся ситуации, когда деревни вымирают, и не том, что мне неведомо – как решается этот вопрос на высоком правительственном уровне. Наконец поняла, я жалела о том, что так и не спросила Фросю о её возрасте, сколько же ей лет?
Галина Гайдабура,
Воронежская область,
Богучарский район,
село Журавка.
