Моей единственной опорой стала опять же Людмила Александровна. Она устроила меня на ускоренные курсы медсестер, окончив которые я осталась работать при ней в военном госпитале палатной медсестрой. Было сложно и морально, и физически. Приходилось дежурить сутками у кроватей раненых, делать им перевязки, кормить и поить. Но ещё сложнее было смотреть на бойцов, которым ампутировали руки или ноги. На наших глазах в госпитале погибали сотни молодых солдат, у которых так нелепо оборвались жизни. Самым страшным было то, что врачи были бессильны, многим мы уже не успевали оказать помощь, их привозили в госпиталь слишком поздно. Не было должных условий для операций, не хватало врачей, так как практически все мужчины призывного возраста добровольно ушли на фронт, не хватало препаратов. Мы были бессильны. Было страшно жить, страшно спать и выходить на улицу. И единственным светлым пятном для меня были весточки от любимого. С Иваном мы обменивались письмами каждые две недели и никогда не говорили друг другу о том, что именно происходит вокруг нас. Теми редкими ночами, когда мне приходилось оставаться ночевать в нашей квартире, я спала в шкафу или под койкой, забившись в дальний угол за чемоданами. Я прислушивалась к каждому шороху и постороннему звуку, боясь, что меня постигнет участь многих людей нашей страны. Немцы были жестокими, они не щадили никого. Женщин насиловали и убивали. Особенно они не любили жен и родных военных. В одну из таких ночей немцы пришли и в наш округ, бежать было некуда, я спряталась под кроватью в надежде на то, что меня всё же не смогут найти. Я слышала, как они убивали девушку с двумя маленькими детьми за соседней стеной, как кричали женщины и молили их пощадить. А когда послышались глухие шаги в моей квартире, поняла, что, если меня сейчас найдут, то пощады не будет. Я как можно сильнее прижалась к стене, зажав ладонью рот. Мне казалось, что я дышу слишком громко, а стук моего сердца слышен всем в округе. Долго я ещё слышала шаги по квартире, но, видимо, убедившись, что здесь сейчас никто не живёт, мужчины покинули мою комнату. Наконец-то мне удалось выровнять дыхание, и только сейчас я заметила, что искусала от страха руки в кровь. Не чувствовала ни боли, ни тела, казалось, что я окаменела. Из-под кровати я выбралась только тогда, когда наступило утро. Было страшно подходить к окну, выходить в коридор и на улицу. Мне везде мерещились враги, но кругом стояла лишь гробовая тишина. Убедившись, что никого нет, я вышла из квартиры. Всюду были трупы молодых девушек и ни в чем не повинных детей, хотелось кричать от ужаса и страха — я до сих пор не привыкла к смерти. Закрыв глаза руками, прижавшись к стене, я на ватных ногах, то и дело запинаясь об мертвых, кое-как спустилась вниз и выбралась на улицу. Не помня себя, рванула в госпиталь. Не знаю, как мне удалось добраться до него, но с тех пор в те редкие минуты, когда я проваливалась в сон, снились все эти мертвые люди. Я чувствовала вину за их смерти, хотя отчётливо осознавала, что ничем не смогла бы им помочь. С того дня я стала вести личный хронологический дневник, где делала подробные записи, кого, когда и с каким ранением привозили к нам в больницу. Не понимала для чего это, но мне так было легче. А также каждую ночь под стоны раненых писала письма мужу, где подробно описывала всё, чем занималась днём, но письма так и не решалась отправлять. Мне казалось, что если он будет знать всю правду о том, что мне приходится пережить, то он просто сломается духом. Поэтому Ивану я всегда отправляла только письма, в которых говорила о том, что обязательно дождусь его с войны, о том, как сильно я его люблю. Мы были вынуждены врать друг другу, ведь только так нам удавалось продолжать верить, что совсем скоро жизнь вернётся на круги своя.
А война, тем временем, ведь не прекращалась. Люди не переставали умирать. И вместо мирного голубого неба летали бесконечно военные самолёты, вместо пения птиц слышны были взрывы гранат и гул пулеметов. Вместо счастливых пар ходили вооруженные мужчины. В школах появились специальные уроки, на которых мальчишек обучали обращаться с оружием, а девочки проходили курсы медсестер. Война коснулась каждого. Нам не хватало еды, многие выживали, как могли. Погибали полностью деревни и небольшие города. А через наших я узнала, что деревня, где у меня осталась мать и две младшие сестры, была сожжена дотла. В живых не осталось никого. А отца, как военного врача, взяли в плен. Я-то знала, что его тоже расстреляют. И правда, через месяц мне пришла телеграмма, где сообщалось о том, что пленных освободили, но отец, к сожалению, мертв. Война лишила меня семьи, она не жалела никого. Но особенно тяжёлой оказалась зима: было безумно холодно, не хватало теплой одежды и одеял, не хватало еды, спали мы теперь по очереди, раненых с каждым днём было всё больше и больше. От осознания того, сколько наша страна уже понесла потерь, становилось только больнее. Люди умирали от голода и болезней. Заболела и Людмила Александровна. За этот год она очень сильно похудела, видно было, как эта женщина, отдавая всю себя, довела себя до изнеможения. Людмила Александровна слегла, по ночам её душил сильный кашель, она вся горела. Не было нужных лекарств, практически неделю я дежурила у её кровати, а потом в страшных муках она умерла. Теперь в этом городе я осталась совершенно одна. Мне некому было рассказать о своих потерях и переживаниях. Но я слепо продолжала верить, что совсем скоро всё закончится, вернётся мой Ваня, и мы обязательно будем счастливы. Только эта мысль заставляла меня жить дальше. А в начале лета мне с фронта пришла похоронка. Эта новость сломила меня окончательно. Самолёт Ивана был сбит вражеским. Ему дали посмертно звание героя Советского Союза. Но самым тяжёлым для меня было то, что я не могла по-людски похоронить мужа, не было могилки, куда бы я могла приносить цветы. Его, как и миллион других солдат, похоронили в братской могиле, а я даже не знала где. Наверное, для меня это было последней каплей, на тот момент во мне было столько ненависти и жажды отомстить врагу, и я добровольно попросилась на фронт. Тогда мне казалось, что уже больше нечего терять. Рвалась в бой, хотелось стрелять по врагам, было во мне столько ненависти к ним, но вот одного рвения было мало — нужна была должная подготовка, а её у меня не было. Зато за плечами были медицинские курсы и работа медсестрой. Вот и направили санинструктором в гвардейский стрелковый полк под Сталинград.
Отправляли нас туда, где не хватало людей. Вместе с бойцами я шла в первой линии. В мои обязанности входило оказывать первую необходимую помощь раненым и больным, вытаскивать их с поля боя и доставлять в полевые военные госпитали. Важен был каждый раненый, кроме того нужно было обязательно доставить и его оружие в штаб, так как не хватало его. В свой самый первый бой я поняла, что до этого момента совершенно ничего не знала о войне и не видела её. Да, мы слышали взрывы гранат, то, как сбивали самолёты, но до этого момента всё это было где-то в стороне от меня. Сейчас же всё это происходило рядом, было страшно, но был долг, несмотря ни на что, я обязана была выполнять его. Враги ведь не ждали, пока я подберу раненого и смогу оттащить его в безопасное место — они не переставали стрелять и бить по нашим. Вот тогда-то я и поняла, что не смогла бы вот так вот просто выстрелить в человека, не моё это — убивать людей, не женское это дело. Мы — женщины ведь созданы для того, чтобы давать жизнь, а не лишать её. Я понимала, что немец — это враг, но даже будь он врагом, он не переставал быть живым человеком. И именно в этот момент я ощутила, что нахожусь сейчас на той должности, на которой и должна быть. Здесь я принесу нашей стране большую пользу, нежели бы стреляла по врагам.
Не знаю, сколько мне удалось спасти людей за сложный для всех 1943 год, да и не было это для меня важным. Не гордились мы, обычные медсестры, своей работой. Главное было то, что солдат успевали спасать, а потом они снова возвращались на фронт. А нам казалось, что так мы на шаг, но ближе к победе. Однако заканчивался 43 год, а война всё ещё продолжалась. Мы по-прежнему шли в бой, в одном из которых серьёзно ранили нашего командира. У меня не было времени раздумывать, я бросилась под пули и ползком направилась в его сторону. Мне почти удалось добраться до него, но совсем рядом разорвало снаряд, осколок которого задел и меня. Была острая боль, тело онемело, а я чувствовала, как начинаю проваливаться в сон. Последней мыслью было то, что я так и не смогла выполнить задание и спасти нашего командира. Умирать было совсем не страшно, я готова была к смерти. Очнулась же я в госпитале, ужасно болела голова и ныло в области груди, хотелось пить, было больно глотать. Охрипшим голосом я позвала на помощь, ко мне подбежала совсем юная сестричка, напоила водой. Она же мне и рассказала, что после боя меня нашли тяжелораненую, было пробито лёгкое и осколок попал в голову, привезли в госпиталь, где и сделали операцию. Сказали, что мне теперь не скоро удастся вернуться на фронт. А через три месяца, когда мне стало немного лучше, вместе с сопровождающей медсестрой отправили в больницу в Ленинград. В общей сложности я была прикована к больничной койке целых долгих восемь месяцев. Иногда мне казалось, что лучше бы я умерла там, в окопах, чем жить и быть обузой для своей страны. Однако время шло, и я стала поправляться, и как только смогла бодро стоять на ногах, вызвалась при этой же больнице работать медсестрой. Больных было много, болели дети и женщины, которые все эти долгих три года не доедали, замерзали, не досыпали. В один из дней к нам пришла беременная девушка, Анна. Она была замученной и еле держалась на ногах. Срок у неё уже был большой — месяцев шесть-семь, наверное, видно было, что скоро должна была рожать. Мне было жаль её, наверное, поэтому относилась к ней как-то по-особому. А она мне поведала свою трагическую историю. С мужем они познакомились уже на войне, ей на тот момент было всего лишь семнадцать лет отроду, его отряд в их деревне устроил лагерь, а она с матерью остались одни. Попросился к ним на ночлег солдатик, сразу влюбились, не было тогда времени у людей узнавать друг друга — война не ждала. Их лагерь пробыл в деревне месяц, за это время их поженили, Павел пошел дальше воевать, а Анна осталась одна, а потом узнала, что ждёт ребёнка. С мужем они обменивались письмами, где она сообщила ему о том, что у них будет сын или дочь. Подружились мы с ней, и я попросила оставить её в нашем госпитале, некуда было девушке идти. Аня помогала нам с больными, пока могла. Вместе мы писали письма Павлу, а она мне вслух читала то, что он писал ей. Не было в его весточках ни слова о смертях, он строил светлые планы на будущее, представлял, как будет играть с их будущим сыном, как прижмет Анюту к груди, как только вернется домой. А я в них видела себя и Ивана, но при этом ясно осознавало, что не будет у меня ничего подобного. А в одном из писем Павел прислал свою фотокарточку с трогательной надписью на обратной стороне: «На долгую вечную память любимой Анютке от безмерно любящего Паши». С фотографии на меня смотрел симпатичный молодой человек с пронзительными серыми глазами. Было что-то в его взгляде такое притягательное и родное, чем-то напоминал он мне моего погибшего мужа. Ещё не зная его лично, я уже прониклась к этому человеку симпатией. Представляла, что после окончания войны обязательно буду дружить и поддерживать связь с этой семьёй. Но судьба распорядилась иначе. Анюта тяжело заболела, у неё начались преждевременные роды, при которых она скончалась. Родилась крошечная девочка, она была очень маленькой и слабенькой, но нам удалось сохранить ей жизнь. Назвала её Марусей, как хотела Аня. Я окончательно для себя решила, что воспитаю малышку, как родную дочь. Не было тогда чужих детей, все были своими и родными. Павлу я продолжала слать письма от лица Анны, просто говорила о том, что пишет их медсестра, потому и почерк другой. Писала о том, как растёт Маруся, чему она научилась, как мило улыбается, не могла я сообщить ему о смерти жены. Знала, что такие новости убивают. Думала, что как только закончится война, обязательно найду Павла и расскажу ему обо всём, попрошу оставить дочь у меня, стала она мне родной за последние пять месяцев, а там пусть будет, что будет. Привязалась я к ней очень сильно, но в глубине души понимала, что прав у меня на неё нет. Заберут и всё, не спросят, что я чувствую. Да и к Павлу я привязалась, была какая-то фантомная односторонняя любовь, влюбилась в его образ, в его письма, в ту светлую жизнь, которую он строил. Пусть я и знала, что он пишет это Анне, но ничего не могла поделать со своими чувствами. Надеялась, что после окончания войны всё наладится: разыщу Павла и во всём признаюсь. А тем временем в городе становилось тише, люди приходили из эвакуации. Ленинград возвращался потихоньку к мирной жизни: разбирались бесконечные завалы на улицах, восстанавливалась телефонная связь. Все это происходило без отрыва от работы, мы не прекращали выпускать продукцию для фронта, для Победы. И каждый из нас десятки раз в сутки обязательно подходил к радиоприемнику, дабы послушать сообщения об освобожденных от фашистов населённых пунктах. А в госпитале мы наивно и по-детски пытались предугадать, когда же наступит самый желанный день в нашей стране и в жизни каждого жителя Советского Союза. И он наступил в ночь с 8 на 9 мая, в 2 часа 10 минут, как только был подписан Акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Война закончилась, она отняла у меня абсолютно всё: семью, любимого человека, дом, светлое будущее — всё, кроме воли и надежды. Она дала мне новую любовь и веру, что мы можем всё. Шёл 1945 год, год, который принёс нам светлые вести, год, который освободил нас от врагов, год, в котором нам придется учиться жить заново...
https://dzen.ru/a/Xte8xWk_TGhld7Yl
