Риккардо Мути совершает победный круг с Chicago Symphony

Бывший дирижер оркестра, а теперь пожизненный его музыкальный руководитель, открыл сезон в Карнеги-холле двухдневным концертом.

Когда Риккардо Мути ушел из Чикагского симфонического оркестра в прошлом сезоне после 13 лет работы его дирижером, ансамбль тут же развернулся и назвал его пожизненным почетным музыкальным руководителем.

Во время открытия сезона, состоящего из двух частей, в Карнеги-холле на этой неделе, было легко понять, почему.

Под руководством Мути Чикагский симфонический оркестр — это сила и утонченность без каких-либо неприглядных граней. В среду в Скрипичном концерте Чайковского и «Картинках с выставки» Мусоргского игра оркестра, сильная, но ловкая, привлекла запасы непринужденной силы и очарования. На следующий вечер в сборнике программных произведений Мендельсона, Штрауса и Филипа Гласса на итальянскую тематику в классическое в остальном представление вкралась определенная вежливость.

Нет лучшей иллюстрации мощи оркестра, чем заключительная часть Мусоргского «Великие киевские ворота». Оркестровка Равеля восхитительной фортепианной сюиты Мусоргского достигает здесь своего апофеоза, и в среду Мути построил из нее великолепное здание с грохотом тарелок, мощных медных духовых инструментов и величественных струнных. Используя чрезвычайную экономию жестов, ему едва приходилось двигаться, чтобы игроки издавали потоки потрясающего, прекрасно сбалансированного звука. Несмотря на то, что это может показаться клише, замечательная сплоченность ансамбля ощущается как своего рода смирение Среднего Запада, когда внимание сосредоточено на музыке, а не на отдельных исполнителях. Со вкусом подобранные инструментальные соло, подобные соло концертмейстера Роберта Чена в «Aus Italien» Штрауса, не нарушали музыкальную ткань. Техническое мастерство возникло в том, чего не было: небесные деревянные духовые инструменты летали в воздухе, не задыхаясь, а при

глашенная солистка, Джулия Коронелли, передала красоту без всякой смелости в Штраусе и в «Триумфе восьмиугольника» Гласса. Динамическое отображение Мути позволило избежать толчков и всплесков; пыл и аккуратность сосуществовали. Его «Картинки с выставки» уравновешивали театральность и единство в ярко нарисованных сценариях оркестровки Равеля. Первый «Променад», в котором Мусоргский изображает себя блуждающим по выставке своего покойного друга, художника Виктора Гартмана, имел грациозную, широкоплечую походку. Атласный альт-саксофон Тимоти Макаллистера туманом разносился по широким каменным залам «Старого замка». «Тюильри» заменили непристойное нытье детей на пение. «Хижина на курьих ножках» тряслась с восхитительным, жестоким насилием. Мути интерпретировал знаки атаки в партитуре (указывающие, что движения следует выполнять без пауз) как плавные переходы, а не как возможность для неожиданности. Роскошная мощь оркестра в «Чайковском» на

поминала пресловутый железный кулак в бархатной перчатке, поэтому очень жаль, что солист вечера Леонидас Кавакос испортил выступление сбивчивым тоном, неряшливыми пассажами, потрескавшимися высокими нотами и проблемами с настройкой. Во второй части были красивые обороты фраз, и Кавакосу удавалось скрыть свой неотшлифованный звук за гортанным характером третьей. Однако для исполнителя обычно высокого уровня это было жалкое выступление. Второй вечер открылся спектаклем Гласса «Триумф октагона», посвященным Мути. Это 10-минутное произведение, вдохновленное фотографией итальянского замка 13-го века, которую Гласс увидел висящей в студии маэстро в Оркестр-холле в Чикаго, — воспоминание из детства Мути. Музыка постепенно приобретала таинственную вневременность со смещающимися акцентами тактовых размеров и деликатным использованием тембров деревянных духовых инструментов. Мути избежал каких-либо намеков на резкость в лихом начале «Итальянской» симфонии Мендельсона, которая неслась вперед с грацией и плавучестью. В Анданте мелодии тонко переплетались. Вечное д

вижение третьей части казалось беспрепятственным, но в то же время и неторопливым; струнные играли все фразы и оставляли их висеть в воздухе, а медные духовые инструменты не боялись приобретать бледный цвет, чтобы сохранить особый оттенок механизма.Editors’ PicksIs the Literary Hat the New Tote Bag?Roti, a Shape-Shifting Global Staple, Takes a New Form: Convenience FoodHow a Radio Station Is Empowering Women in a Rural HeartlandЭлегантная страсть, проявленная в «Мендельсоне», сковывала исполнителей в «Штраусе», его первой звуковой поэме, произведении, сочетающем в себе образы Италии и вызываемый ими обморочный экстаз. Тем не менее, некоторые отрывки узнаваемо живописны, например, предложение третьей части о берегах Сорренто, где солнечные пятна на поверхности моря переданы в мерцающем хроматизме. Там оркестр был просто очаровательный, но во второй части ему не хватило энергичности. Слишком часто бурные мечтания Штрауса сводились к предсказуемому однообразию.

Более истинное чувство романтики и непосредственности можно было найти в выступлениях на бис в оба вечера. Они были взяты из итальянской оперы, специализации Мути, который долгое время был музыкальным руководителем театра Ла Скала в Милане. После адреналинового прилива «Великих киевских ворот» Мути с соблазнительной уязвимостью начал интермеццо из «Федоры» Джордано. На второй вечер в увертюре к «Джованна д'Арко»Верди было все, чего не было у Штрауса: искрящаяся энергия и чувство наслаждения – не только в музыке, но и в самом ансамбле. Это послужило красивой, хотя и незаметной, демонстрацией того, что ветрам удалось пройти победный круг, а также Мути. В завершения хотела бы добавить что в будущем хочу написать статьи на тему различные темы например мне бы хотелось осветить тему в Израиле или Сво в Украине, но я продолжу радовать вас и статьями на тему культуры! Спасибо, что уделили время и прочитали мою статью!