Интервью с Андреем Черпиным, принимавшим участие в СВО в составе батальона «Барс-14», в качестве стрелка-санитара.
— Здравствуйте, Андрей. Расскажите немного о себе.
— Я – театральный режиссёр. В 2004 году окончил театральную академию в Санкт-Петербурге, мастерскую Геннадия Рафаиловича Тростянецкого. Педагогом на курсе был Юрий Николаевич Бутусов. С 2004 года по настоящее время с небольшими перерывами ставлю спектакли в разных театрах. В 2023 году — полгода служил в батальоне «Барс-14», стрелком-санитаром.
— Вы сказали, что это был «шаг к собственному спасению». От чего Вы спасались?
— От бессмысленности, от пустого проживания жизни. Я и, как мне кажется, страна окончательно утратили бытийные основания. Остались только оболочки, примеренные с чужого плеча. 30 лет примеряли и в результате стало непонятно кто в них был и куда он делся. Полые люди в полой стране. И тут война. Человек возвращается к себе перед лицом смерти, ведь ему больше не за что ухватиться. Мне кажется, что мой личный опыт и моя личная потребность в таком опыте, моё личное состояние совпало с тем, что происходит со страной. Россия ответила событию мира, вернулась в мировую историю, к своей собственной судьбе, преодолев забвение, в котором находилась последние 30 лет.
— Ваши учителя — Тростянецкий и Бутусов — мастера глубокого, часто метафизического театра. Была ли связь между их уроками, поиском смысла в искусстве и Вашим решением отправиться на войну?
— Мои учителя не кажутся мне, честно говоря, мастерами глубокого или метафизического театра. Они, безусловно, мастера, каждый со своим языком, у каждого есть своё видение или ощущение мира, у них есть внутренняя необходимость это видение выразить. Но их уроками были, скорее – если говорить про Тростянецкого – это острый рисунок мизансцены и персонажа, почти гротескный, почти комедия дель-арте. Он очень хорошо эти вещи чувствует. И, конечно, его стремление к яркому, образному театру. А мировоззренчески мы с ним совершенно расходились, просто в разные стороны думали.
У Бутусова, конечно, главным опытом было его отчаянное стремление дойти до дна, до предела, до конца – и в проживании этого предела ощутить смысл. Это такой немецкий экспрессионизм, где экспрессия, острое интенсивное переживание, сама выразительность, и есть смысл. Необходимо было обрести эту экспрессию на грани жизни и смерти, но следующего шага не произошло. Как говорил Фоменко, театр — это «предсмертная радость». Так вот у Бутусова «предсмертное» достигалось, а «радость» нет.
Я своим учителям очень благодарен. Это два человека, которые на меня в профессии серьёзно повлияли, но не с точки зрения поиска смысла. Да, и вряд ли художник ищет смысл в искусстве. Оно, скорее, уже помогает твоё осмысленное, полуосмысленное, или вообще не осмысленное, но как-то духовно ориентированное существование передать через образ. Иногда, конечно, случается, что сам процесс тебя выводит дальше и ведет в новый духовный опыт. И тут, наверное, можно сказать, что в искусстве происходит выявление смысла.
— Как отреагировали самые близкие люди (семья, самые верные друзья)? Кто был самым ярым противником и кто, возможно, поддержал?
— Семья меня поддержала. Самый близкий бывший друг разорвал со мной общение и эмигрировал, сказав, что, пока Путин жив, он в Россию не вернется. Кто-то из друзей принял мое решение, хотя и занимал другую позицию. Мы с ними сохранили отношения. Но многие другие были, конечно, как вы говорите, ярыми противниками. И мы не общаемся.
— Вы шли вопреки позиции всей своей среды. Страшно было идти против «племени», против своего круга, который, по сути, и есть твой мир?
— Честно говоря, об этом круге я вообще не думал, я всегда был немного «сбоку». Формально я входил в этот круг театрального сообщества, режиссёров, актеров, педагогов и критиков, но, с другой стороны, я был там чужим. У большинства из них есть общая позиция, на страну, историю, человека, а я эту позицию не разделял ни тогда, ни сейчас. Да, и когда ты решаешь идти на войну, тебе, честно говоря, вообще по барабану, кто что думает. Ты решаешь вопрос собственной жизни и смерти. Даже самые близкие люди не могут тебя остановить. Такое решение принимается, не в кругу человеческих отношений, а на другом плане. Там есть только ты, твоя жизнь – и всё. Никого там больше нет.
— Ваша должность — стрелок-санитар. Как сочетались эти две ипостаси: необходимость стрелять и необходимость спасать?
— Когда надо стрелять – стреляешь, когда надо спасать или помогать – помогаешь. Вообще, задача санитара – это оказать первую помощь, стабилизировать раненого и вынести или сопроводить его, в более безопасную зону – как медики говорят, из «красной» зоны в «жёлтую», откуда его уже повезут в тыл.
— Что из армейского, фронтового быта показалось Вам самым неожиданным?
— В армейской жизни меняется отношение к телу. Оно как бы утрачивает свойственное для мирной жизни отождествление с твоей личностью. Корпус, военное соединение, по латыни — тело. И вот за счет того, что форма, общие задачи, жизнь у тебя как будто коллективное, безличное тело. Его ранят, убивают, оно ест, спит, мерзнет и т.д. У него нет каких-то личных задач. Ты привыкаешь рисковать своим телом. И как бы слегка отделяешься от него. Единственное личное и только твое это смерть. И это такая двойственность; общее тело, и при этом острое переживание своего одиночества, отдельности от всего на свете – только ты, Бог, мир, природа. А в мирной жизни все наоборот – общее с минимальными отличиями стереотипное самосознание и острое ощущение индивидуального тела. А из совсем бытовых вещей это мыши. На передней линии, они с тобой живут в блиндаже, падают на тебя сверху, ползают по тебе ночью. Еще я помню повадилась приходить ласка продукты погрызть и за мышами поохотиться. Надкусывают, грызут, в общем — страшно беспредельничают. Я с этим смириться так и не смог, всё время с омерзением это наблюдал. Забавно, что на шевронах у нас изображен хищник – барс, а в БАРС-ах служат не самые резкие парни, средний возраст 40 — 60. На самом деле настоящий пехотинец похож на мышь. Осторожный, отважный, быстрый, предприимчивый, живучий, все время делающий проходы и укрытия в земле и беспрерывно наносящий ущерб.
— Что стало для Вас главной опорой — письма, воспоминания о театре, разговоры с товарищами?
— Я думаю, опоры две и они равнозначные. Первая, что тебя ждут и что «есть у нас еще дома дела». И вторая очень важная опора – товарищи, которые тебя окружают, с которыми ты делишь свою жизнь и быт. Это то сообщество, братство по оружию, которое совершенно уникально. Человека близость смерти подводит к самой его сути. Все люди видны, ясны. Маски слетают. Общение получается очень полноценным. При этом понятно, что крайние ситуации по-разному действуют на людей и хорошее и плохое ярко проявляется. Но в целом, большинство, конечно, становятся тебе настоящими братьями. При этом иногда у тебя очень мало общего с человеком, с которым ты общаешься – мы из разных мест приехали, из разных социальных слоев, с разным образованием, разного возраста и т.д. – но при этом ближе тебе людей нет. Общение проходит вне всех этих социальных игр, которые в мирной жизни так важны.
Такого такта, такой деликатности по отношению друг к другу я никогда не видел. Это признание за другим его свободного пространства, уважения к этому пространству и в то же время братской теплоты я не встречал. Понятно, что есть разные эксцессы, понятно, что без них не бывает. Но это общее настроение, общий фон.
— Какими были Ваши первые дни и недели после возвращения? Ощущали ли Вы себя героем или, наоборот, чужим?
— Конечно, первые дни, недели после возвращения я ощущал себя чужим. Особенно ярко это было почему-то после госпиталя. Когда ты идёшь по городу в форме, ты – совершенно чуждый элемент, и тебя, скорее, не хотят видеть. Вытесняют из своего пространства. Вот такое ощущение было. И не только ощущение. Я вот недавно своего товарища на фронт провожал. Мы шли по Арбату и решили зайти куда-нибудь. На глаза попался бар «Евгеньич» и нас туда не пустили, потому что товарищ мой был в форме.
Москва такая нарядная, так дорого и обильно украшена, так вытесняет войну со своих улиц. Хочется, чтобы это был аскетичный город страны, которая ведет войну. Это тоже может быть красиво. Во время беды, болезни, трагедии, которая происходит, вообще нужен пост и молитва, а не этот дорогой избыточный бабляной праздник, цель которого изобразить, что ничего не происходит. Ну, и деньги можно было бы потратить на нужды фронта.
Героем я себя не ощущал и не ощущаю. У меня скорее ощущение себя не как героя, а как человека, который сделал правильную и важную, нужную вещь для себя и для страны.
Продолжение на сайте
