Ребенка, тоже пополам?

Развод Анны и Максима не был войной. Это была холодная, выверенная до миллиметра спецоперация, где главным полем битвы, трофеем и живым щитом одновременно был их семилетний сын, Лёва.

Они оба были успешными, амбициозными людьми и считали, что имеют на ребёнка равные, если не превосходящие, права. Суд постановил совместную опеку, и они восприняли это не как возможность вместе воспитывать сына, а как лицензию на его перетягивание.

Их жизнь превратилась в бесконечный график. Неделя с мамой, неделя с папой. Но это была не просто смена локаций. Это была смена миров, смена правил, смена версий того, кем должен быть Лёва.

— На моей неделе мы не едим эти твои глютеновые блинчики, — заявлял Максим, выбрасывая еду, приготовленную Анной. — Мы — спортсмены. У нас — режим.

— На моей неделе ты не будешь смотреть эти дурацкие боевики, — говорила Анна, отбирая у Лёвы планшет, подаренный отцом. — Мы — интеллигентные люди. Мы ходим в музеи.

Они делили не только время. Они делили его вещи.

— Эта куртка куплена на мои деньги. Она остаётся у меня, — говорил Максим.

— Эти кроссовки выбирала я. В них ты ходишь только со мной, — вторила ему Анна.

Лёва превратился в маленького дипломата, живущего на границе двух враждующих государств. Он научился молчать. Он перестал рассказывать маме, как весело им было с папой на картинге, потому что видел боль в её глазах. Он перестал рассказывать папе, как ему понравилась выставка импрессионистов, потому что тот презрительно фыркал: «Опять она из тебя девчонку делает».

Он был их вечным проектом, их точкой самоутверждения. Каждый пытался доказать, что его мир — правильный, а мир другого — губителен. Они не замечали, что единственный, кого они губят, — это их собственный сын.

Апогеем этого безумия стал его восьмой день рождения. Они не смогли договориться ни о месте, ни о списке гостей, ни о теме праздника. И они приняли, как им казалось, «соломоново» решение.

— У тебя будет два дня рождения, — объявила Анна. — В субботу, на моей неделе, мы устроим интеллектуальный квест в музее.

— А в воскресенье, когда ты переедешь ко мне, — подхватил Максим, — у нас будет настоящая мужская вечеринка в лазертаге!

Лёва не хотел два дня рождения. Он хотел один. С мамой и папой вместе. Но он промолчал.

В субботу он с натянутой улыбкой разгадывал ребусы в душном музейном зале. В воскресенье — с такой же натянутой улыбкой бегал с лазерным автоматом. Он был хорошим мальчиком. Он старался порадовать обоих.

Вечером в воскресенье, уставший и опустошённый, он сидел за столом, и перед ним поставили второй за два дня торт.

— Загадывай желание, чемпион! — бодро сказал Максим.

Лёва посмотрел на свечку. Он закрыл глаза и прошептал так тихо, что его почти никто не услышал:

— Я хочу... я хочу, чтобы вы больше не ругались.

Он задул свечу.

Перед сном он подошёл к Максиму и протянул ему самодельную открытку. На ней кривовато, но с любовью, были нарисованы три человечка, держащиеся за руки: папа, мама и он.

— Пап, — сказал он. — А можно эту открытку... пополам?

— Зачем? — не понял Максим.

— Чтобы маме тоже досталось, — тихо ответил Лёва. — А то она обидится.

И в этот момент до Максима наконец-то дошло. Дошло не умом, а ударом под дых. Его сын, его маленький семилетний сын, сам предложил разделить себя. Разрезать нарисованную семью пополам, чтобы угодить им обоим. Он не просил их быть вместе. Он просто пытался сделать их раздел менее болезненным для них, не думая о себе.

Когда на следующий день он передавал Лёву Анне, он ничего не сказал. Он просто молча протянул ей эту открытку.

Анна посмотрела на рисунок, на кривые фигурки, держащиеся за руки. А потом увидела тонкую, едва заметную линию, проведённую карандашом ровно посередине. Разделительную полосу.

Она подняла глаза на Максима. В её взгляде больше не было ни злости, ни соперничества. Только ужас.

Они стояли на пороге и молчали. А между ними, как приговор, была эта детская открытка. Они так яростно делили своего ребёнка, что он сам согласился быть разделённым. Они оба победили в своих маленьких битвах. И оба с треском проиграли главную.