Когда я была Джульеттой…

– Деточка, кушай варенье, — ласково приказала Снежанна Павловна Медуницина, сидящая напротив Лизы Яковой.

Глаза у Снежанны Павловны похожи на мокрый бархат, впитавший в себя прохладу дождя, но так и не сумевший высохнуть. Снежанна Павловна внимательно смотрела на Лизу и не могла понять, почему она носит простую спортивную одежду. Почему она кое-как закалывает волосы вместо того, чтобы делать пышную завивку, которая так хорошо смотрелась бы на ней? Увидишь такую девушку в толпе – и не подумаешь, что она каким-то боком связана с искусством. Почему она пренебрегает всем тем, что так близко ей, Снежанне Павловне, актрисе старой школы, впитавшей всей кровью заветы Станиславского? Почему Лиза не любит сливовое варенье? Почему она не такая?

– Деточка, кушай варенье! — ещё настойчивее повторила Снежанна Павловна, и Лизе пришлось погрузить в банку гладкую серебряную ложку и облизать её же, но уже ставшую липкой, вязкой и тёмной, как последняя минута заката.

Снежанна Павловна всех называла деточками – всех, кто годился ей во внуки, и, глядя на то, как она смотрела на Лизу, можно было подумать, что это взгляд бабушки на внучку. Однако это было не так. Снежанна Павловна смотрела на Лизу не как на внучку, а как на преемницу.

Теперь она играет Джульетту, как когда-то играла её Снежанна Павловна. Один и тот же персонаж, но как всё по-другому. Снежанна Павловна не могла смириться с тем, как пренебрежительно исполняла великую шекспировскую влюблённую эта девчонка. Кажется, она проговаривает весь текст даже не как скороговорку, а как бытовую болтовню, будто не признаётся Ромео в любви, а обсуждает с соседкой цены в магазине. Наверняка и дома у Лизы всё пропитано серостью и унынием, в отличие от интерьеров самой Снежанны Павловны, похожих на старинную антикварную лавку. Здесь были даже старые часы с кукушкой, которая, правда, уже давным-давно умерла в своём крохотном гнёздышке. Нечего и говорить, что все стены были обклеены старыми афишами, с которых смотрела из прошлого великолепная, обворожительная и сияющая Снежанна.

— Деточка, бери ещё варенье, — почти с угрозой произнесла Снежанна Павловна.

— Спасибо, мне уже много. Оно слишком сладкое, — смущённо ответила Лиза, чувствуя вину, ведь она очень любила Снежанну Павловну.

Снежанна Павловна посмотрела на неё как на врага.

— Слишком сладкое? Буду знать. В следующий раз я угощу тебя селёдкой. В моё время девушки не были такими привередливыми. Варенье для них было лучшим лакомством, особенно если намазать на хлеб маслица, а сверху полить вареньицем — это было лучше любого дубайского шоколада.

Голос Снежанны Павловны снова смягчился. Он всегда у неё смягчался, когда она говорила о варенье, даже если минуту назад она на кого-то сердилась. На несколько мгновений она задумалась, погрузившись в воспоминания, и эти воспоминания были уже не о бутербродах, а о том, как она выходила на сцену, прекрасная, счастливая, даже более счастливая, чем Джульетта. Снежанна тогда не думала о том, что потом станет более несчастной, чем та же Джульетта в момент, когда она потеряла возлюбленного. Снежанна Павловна потеряла театр. Нет, её никто не выгонял. Это было осознанное решение. Она ушла из театра, когда окончательно постарела. Она объясняла это тем, что не хочет показывать зрителям стриптиз, а когда её спрашивали, какой такой стриптиз, если она всегда выходит в красивых нарядах, а если и обнажается, то это ограничивается всего лишь пикантным декольте, она отвечала, что показывать зрителю морщины — это и есть стриптиз.

– Деточка, тебе надо чаще смотреть записи старых постановок, – тревожно-наставительным тоном произнесла Снежанна Павловна. – Я видела, как ты играешь, и я не буду гладить тебя по шёрстке. Твоя игра оставляет желать лучшего. Да простит меня Станиславский за то, что я позаимствую его перл, но я тебе не верю.

Снежанна Павловна запустила в банку золотую ложку со сверкающей паутиной вензелей на тонкой ручке и облизала с такой яростью, что это было почти кровожадно. Ложка снова потонула в чашке, на которой в графическом стиле был изображён Станиславский, а потом Снежанна Павловна внезапно встала, прошла мимо мёртвой кукушки и достала из шкафа тёмно-синий бархатный альбом с фотографиями своей молодости.

Здесь были семейные фотографии, фотографии с курорта, фотографии с дружеских посиделок с гитарой, совсем не похожих на те бессмысленные тусовки, которые устраивает нынешняя скучная молодёжь вроде этой девчонки, которая по какому-то недоразумению стала Джульеттой. И конечно, в этом альбоме были фотографии, на которых Снежанна блистала на сцене. Фотографии так живо передавали лучшие моменты, будто альбом превращался в машину времени. Снежанна Павловна бережно водила пальцем по фотографиям, словно это движение было необходимо для того, чтобы колдовство свершилось, и долго смотрела в прошлое, и всё оживало для неё. Всё приходило в движение, как будто это были кадры из фильма о театре.

Лиза наблюдала за игрой гаснущего и вспыхивающего огня в глазах Снежанны Павловны. Так свеча на пасхальном крестном ходе угасает от ветра, но когда несущая её рука снова оказывается в безветренном пространстве или бережно прикрывает пламя рукой, оно снова разгорается.

Чувства Снежанны Павловны, такие контрастные, сменяли друг друга молниеносно. То она забывала, что всё осталось в прошлом, и переживала заново свои чудесные выходы на сцену, будто действительно переносилась на машине времени в те прекрасные дни, то вспоминала о том, что машину времени ещё никто не изобрёл, и в эти секунды её накрывала неизлечимая тоска.

Лиза решилась заговорить со Снежанной Павловной, хотя чувствовала, что сейчас не было ничего лучше тишины.

— Почему вы ушли из театра? Нам всем очень вас не хватает.

— Что тебе не идёт, так это лесть, — отрезала Снежанна Павловна, не отрывая глаз от девятисотой страницы. — Лесть — это слишком старомодно. Лесть не свойственна вашей эпохе.

— Но и вам она тоже не свойственна, — улыбнулась Лиза.

Снежанна Павловна тоже невольно улыбнулась, не без удовольствия отметив, с каким юмором намекнула Лиза на её недавнюю критику.

«У этой деточки есть самоирония», — подумала Снежанна Павловна и внезапно решила, что можно поговорить с Лизой немножечко в другом тоне.

– Когда я была Джульеттой, всё было по-другому, — вздохнула Снежанна Павловна и печально посмотрела на Лизу. — Я не ругаю тебя, деточка. Я понимаю, что время не стоит на месте и Станиславский уже слишком устарел. Так же и я устарела. Я знаю, что живу прошлым, а вы рвётесь в будущее, и никто из нас так и не смог постичь настоящее. Я никогда не плачу и не плакала, у меня стальные нервы. Слёзы мне не свойственны, но они были свойственны Джульетте, и на сцене я плакала навзрыд. Посмотри мои старые записи. Ты увидишь, как слёзы градом катились по моим щекам. Ты поступаешь ровно наоборот: ты не бережёшь слёзы, когда тебя бросает парень, но не умеешь выжать ни одной слезинки, когда становишься Джульеттой.

– Меня никто не бросал… – робко возразила Лиза.

– Помолчи, – отмахнулась Снежанна Павловна. – Всех бросали.

Старая актриса подпёрла рукой щёку и сидела так пять минут. В какой-то момент Лизе стало страшно. Ей показалось, что Снежанна Павловна впала в настолько глубокую прострацию, что ей придётся кричать «ау!», как в глухом лесу, но даже это «ау!» она не услышит.

Снежанна Павловна внезапно очнулась, и у Лизы на секунду отлегло, но только на секунду, потому что Снежанна Павловна с какой-то болезненной бредовой торопливостью схватила смартфон и, задыхаясь, проговорила: «Я буду звонить Волкову». Лизе захотелось закрыть лицо руками. Она знала, чем всегда заканчивались такие звонки. Это была нехорошая идея. Это была страшная идея. Не нужно звонить Волкову. Ну нужно.

Снежанна Павловна уже держала смартфон около уха. Волков не всегда сразу отвечал. Он постоянно был занят на репетициях. Репетиции у него шли с раннего утра до глубокой ночи. Лизе повезло, что она играла у другого режиссёра — более самовлюблённого, зато помнящего, что актёрам иногда нужен отдых.

— Антон Николаевич, — взвизгнула Снежанна Павловна, — как поживаете, дорогой?

Когда Снежанна Павловна звонила Волкову, он в тот же миг забывал о репетиции, таким образом давая актёрам возможность хотя бы перекусить и, может, выкурить на нервах пару сигарет. Это было единственное исключение, которое делал Волков, потому что на репетициях для него не существовало ничего. Он часами напролёт муштровал даже тех актёров, которые были при смерти, и однажды один из них действительно умер прямо на репетиции, а Волков этого не заметил и как ни в чём не бывало продолжал. Он не слышал, когда до него пытались докричаться, чтобы сообщить о несчастье. Услышал он только на десятый раз, но посчитал, что актёр симулирует, и сказал всё то же пресловутое «не верю». Только на сороковой раз он всё-таки поверил, но смерть актёра стала для него всего лишь фактом – сухим, как глаза циника, – и он продолжил репетицию. Волков был безумен и суров, но всё менялось, когда он разговаривал со Снежанной Павловной, потому что он её боготворил. С того самого дня, пять лет назад, когда великая Медуницина ушла из театра, он только и мечтал, чтобы она вернулась. Он твердил ей, что у такой гениальной актрисы нет возраста, но Снежанна Павловна ему не верила и твердила в ответ, что она не собирается показывать зрителям стриптиз.

— Как поживаете, дорогой мой? Мы сейчас с Лизой чай пьём. Я ей о молодости рассказываю. Антон Николаевич, как вы думаете, может, мне всё-таки вернуться в театр?

Антон Николаевич закричал так громко, что Лиза услышала его голос из трубки, будто этот крик доносился из-за стены.

– Снежанна Павловна, я расцелую ваши ручки, когда вы вернётесь! Я для вас уже целый год держу роль! Я не ставлю этот спектакль, потому что жду вас! Никто, кроме вас, не сыграет Маргариту Глухову!

— А, вы опять про это, — холодно ответила Снежанна Павловна. – Я бы предпочла сыграть другую Маргариту.

— Будьте снисходительны. «Дорога жизни» — это замечательная пьеса. Юра всё ждёт не дождётся, когда мы его прославим.

— Ваш Юра — бездарь, — едко отреагировала Снежанна Павловна. — И вас я не прощу за то, что вы предлагаете мне роль этой чёртовой старухи.

— Ну что вы, какая она старуха? Она эффектная женщина, такая же, как вы. А то, что у неё есть внуки, да не всё ли равно? У неё, как и у вас, нет возраста.

— Не врите, дорогой мой, возраст есть у всех.

– Но только не у вас, дорогая.

— Ах, вот оно что. Я вас поймала.

— В каком смысле?

– Дайте мне роль Джульетты. Поговорите с вашим коллегой, чтобы он отдал вам Шекспира, а сам пусть ставит эту бездарную пьеску вашего Юрика. Заберите у Лизы роль Джульетты и отдайте её мне.

— Снежанна Павловна, Бог с вами.

— Это правильно, со мной Бог. Бог всегда на моей стороне, иначе я не была бы такой гениальной.

— Я боготворю вас, Снежанна Павловна, но подумайте сами. Что будет, если вы выйдете на сцену в роли Джульетты?

– Это будет авангард. А может быть, это будет ностальгия. А ещё точнее, это будет справедливость. Я всегда была Джульеттой. Я должна и умереть ею.

— Нет, простите великодушно, дорогая, но на это я пойти не могу. Если надумаете сыграть Маргариту Глухову, звоните, я всегда к вашим услугам. А сейчас мне надо продолжать репетицию.

Несколько секунд трубка разрывалась от молчания. Казалось, что два собеседника, не видя друг друга, играли в гляделки. Проиграет тот, кто первым отведёт взгляд. Проиграет тот, кто первым отключится, и Снежанна Павловна даже сама не поняла, кто из них совершил это преступление. Было понятно лишь одно: разговор закончился. Об этом сказали короткие гудки.

Волков в тысячный раз посмел отказать своей обожаемой диве, но не решился сказать ей, что даже Лиза не так уж плоха, и нет её вины в том, что она не выделяется в толпе, главное то, какая она в образе, и если даже она не живёт на сцене, как когда-то Снежанна, даже если она просто работает, что ж, она делает эту работу хорошо, на четвёрку с подрисованным карандашом крохотным плюсиком. Да, она не умеет плакать по заказу, да, она не заламывает руки, да, она не рвёт себе душу в клочья страшными рыданиями, но кто сказал, что слёзы Джульетты были именно такими надрывными? Кто сказал, что Джульетта плакала? Быть может, она улыбалась, веря, что уже через миг воссоединится со своим возлюбленным Ромео?

Лиза вскоре засобиралась уходить, ведь ей всё-таки тоже нужно было репетировать, а Снежанна Павловна осталась наедине с альбомом. Она вытащила свою лучшую фотографию – не на сцене, не на отдыхе, не в гостях, а просто портрет. Просто лицо крупным планом вполоборота, с лёгкой улыбкой, мягкими локонами и такой невероятной юностью в каждой черте.

Снежанна Павловна дрожащей рукой взяла эту фотографию и пошла с ней в мраморную ванную. Она долго стояла перед зеркалом, держа справа от себя фотографию, и смотрела то на себя нынешнюю, то на себя прежнюю, то на обеих себя одновременно. Она не могла понять, кого из них она ненавидит больше: себя за эти безжалостные морщины или эту девушку за то, что она слишком прекрасна и не вызывает никаких чувств, кроме зависти.

Снежанна Павловна не пыталась разобраться в своих чувствах, а только плакала.

Фото из Интернета