Пенсия из прошлого... (Рассказ).

-Собирайся, сынок, - послюнявив химический карандаш и старательно переписав на клочок бумаги показания электросчетчика, окликнула меня бабушка, - Пойдем сегодня в «собез», там какое-то вспоможение обещали.

-Хорошо пойдем, - ответил я нехотя, жалея, что не придется поиграть с пацанами в футбол.

-Да не дуйся ты, я тебе куплю конфеты-«подушечки».

-Иду, иду! – отозвался я, скача на одной ноге.

-Посмотри вот здесь, а то я не вижу ничего, - сказала бабушка, показывая на счетчик, - По дороге и за свет заплатим.

Я доложил бабушке цифры «за свет» и одевался, представляя «подушечки», этакие карамельки, обвалянные в шоколадном порошке. Бывало, что мы ходили вместе с бабушкой в магазин, иногда я бегал туда один. Конфеты там лежали в больших картонных коробках, и продавцы, как заправские кочегары, загребали их на совок и загружали в бумажные кульки. «Вырасту, - думал я, - Куплю себе много всяких конфет и еще шоколада настоящего и не какую-нибудь «Пальму», а «Аленку»!

-Ты идешь иль нет! – вернул меня из сладкой мечты в реальность голос бабушки.

-Да, иду, иду, - чертыхнулся я, заправляя на ходу белую рубашку, которую ненавидел, но надевал по просьбе бабушки при каждом выходе «в люди».

Шли молча. Солнце уже выскочило из-за горизонта и ласкало лучами парящие крыши домов, отражаясь в кое-где висящих на траве капельках росы. Лето. Родители постоянно отправляли меня на каникулы в деревню к бабушке. «На свежий воздух и посильный труд», - смеялся отец. Весной мы с ним копали землю под картошку. Точнее он копал, а я бегал с котелочком, как тот чертенок. Летом пололи и окучивали. Осенью собирали урожай и засыпали в погреб на зиму. Нередко я помогал бабушке отвезти на рынок то морковку, то мешок картошки, то еще какие овощи, сопровождаемые щедрыми пучками укропа, петрушки или щавеля. Бабушка с вечера все тщательно мыла и упаковывала, а я загружал товар на свой велосипед. Потом бабушка садилась у окна и долго всматривалась в вечерний сумрак за окном, словно бы ожидая появления кого-то. Я любил вечером устроится на диване и читать книжку, уносясь мысленно то к далеким звездам, то в глубины морские, то в будущее, то в прошлое. Иногда, оторвавшись от своих книжных фантазий, я замечал, что бабушка украдкой утирала краешком платка глаза.

-Бабушка, ты что? Плачешь?

-Нет, просто в глаз что-то попало! – тут же отвечала бабушка, - Ох ты, куда полез охальник, а ну, брысь! Это уже было адресовано коту, который пользуясь моментом, запрыгивал на стол в поисках съестного. Я вскакивал, со смехом ловил кота и снова устраивался с ним на диван. Кот от поглаживаний довольно урчал, я улетал к звездам, а бабушка спешила на кухню, готовить незамысловатый ужин, основой которого была картошка в разных ее видах, жареном, вареном, тушеном. Так мы и жили. Не шибко богато, но и не бедно. Родители подкидывали деньжат. А главным богатством для меня был велосипед. На нем я гонял так, что ладони покрывались мозолями. Впрочем, такие ладони были не только у меня, а и у всех пацанов, так как мы часто крутили ручки на руле, «газуя» и набирая скорость до свиста в ушах. Но сегодня ни «велика», ни футбола - мы шли в какой-то «собез». Бабушка - в белом платочке, а я – в ненавистной белой рубахе.

Мои представления о финансовом благополучии, пенсии и прочих благах цивилизации тогда стремились к нулю. Был я накормлен, обстиран и имел велосипед – что еще надо для счастья?

Бабушка тоже не жаловалась, хотя пенсии у ней не было. Источниками дохода был огород, зарплата моих родителей и денежные переводы, которые ей присылал старший сын, мой дядя, живший и работающий где-то на севере. Еще я знал, что у бабушки был когда-то муж, то есть дедушка, звали его Александр. Я видел его только на фотографиях, которыми была обклеена изнутри крышка бабушкиного сундука с выкройками. Он погиб «в войну», про которую бабушка не любила вспоминать. А когда она доставала из своего заветного сундучка какие-то бумаги и смотрела на фотографии деда, ей снова что-то «попадало в глаза».

Бывало, что к бабушке захаживали в гости подружки, такие же, в платочках и простых платьях. Тогда выволакивали стол во двор. Собаку закрывали в конуре досками. Бабушка вытаскивала «трехлитровку» из погреба с какой-то красной жидкостью, доставала оттуда же хрустящие огурчики, помидорчики. На стол выставлялись хлеб, картошка, яйца, курятина. Пацанам раздавали конфеты - «петушки». Пир - до небес! После того, как жидкость из «трехлитровки» разливалась по стаканам и попадала в рот старушкам, они начинали разговаривать громче, а потом и вовсе петь. Застольные песни на разные голоса перекрывали квохтание кур и лай собак. Песня, вылетев из-за стола, облетала округ и, отскочив от дальнего луга, возвращалась к бабушкам, вспоминающим свое житье-бытье и годы чудесные. Из этих рассказов я узнал, что были какие-то странные времена, когда хлеб пекли из лебеды. Я очень тогда удивлялся. Мы с ребятами, конечно, ели всякую дикую траву, дикий щавель, что-то там еще. Бегали в гороховые и кукурузные поля, которые окружали деревню в изобилии. Но чтобы есть хлеб из лебеды – это был для меня перебор. Еще из этих рассказов я узнал, что с фронта к бабушке приезжал дедушкин друг, который все рассказал о войне и смерти деда в подробностях. После этих воспоминаний старушки, утерев влажные глаза платочками, начинали обсуждать вопросы веры. От этих бесед мне было немного страшновато. Упоминали какой-то апокалипсис, когда исчезнет вся вода, а золото будет никому не нужно. Я так переживал, что хотелось пить. И как-то я выпил…

-Ах ты, окаянный, держи его! – летел за мной голос подружек. Это я, разнервничавшись, хлебанул вместо воды красную жидкость из стакана бабушки. Старушки смеялись и запели уже что-то веселое, отвлекаясь от печальных воспоминаний. И мне тоже было весело. Мир после глотка из бабушкиного стакана стал как-то добрее и понятнее. Дома приплясывали под удалые частушки. Чуть позже я пробрался мимо балагурящих за столом, и, забравшись на сеновал, забылся сладким сном. «Какие-такие апокалипсисы, трава из лебеды, война? - думал я, - «Войнушка» это же весело.» Мы частенько с пацанами бегали с деревянными автоматами по улице. Было здорово! Под эти мысли и застольные разговоры я заснул. А сегодня мы шли в какой-то загадочный «собез».

«Собез» встретил нас запахом бумаги и стрекотом печатных машинок. То тут, то там тихо перешептывались деревенские жители. Кое-где вдруг раскалывал тишину смех. Это ребята вспоминали что-то из своих забав и делились впечатлениями. На них тут же шикали, и снова слышалось только гудение разговоров и стрекот машинок. Мы сели в конце очереди. Я, не найдя ничего лучше, стал рассматривать правила пожарной безопасности, где бравый пожарный, улыбаясь показывал, как надо действовать, если что-то вдруг загорится. Все полыхало, пожарный скалился, лихо подкручивая ус, когда из-за двери прозвучало: «Следующий!». Бабушка торопливо встала, осенила себя крестным знамением и взяв меня за руку протолкнула в проем двери, протиснувшись бочком следом. За столом восседала большая тетка. Неодобрительно посмотрев на меня, она кивком головы показала бабушке на стул. Та присела на краешек. Тетенька попросила паспорт. Бабушка торопливо сухонькими ручками достала платок и, развязав его, положила документ на край стола:

-Вот! – тихо подвинула она требуемое кончиками пальцев.

-Давайте сюда! – скомандовала тетка.

Держа в руках удостоверение личности и открыв какой-то большой талмуд, тетенька долго водила по строчкам пальцем, шевеля губами, а потом торжественно огласила: «Вам полагается пенсия по потере кормильца!». Потом тетка еще говорила что-то про документы, про часы приема и что-то там еще, но я не слушал, я смотрел на бабушку. Бабушка приложила платочек к глазам, плечи ее вздрагивали, а из-под платочка, сквозь слезы, послышалось: «Господи, Сашенька, родной, ты ли это прислал мне весточку о себе, кормилец…».

#ВашМакаров