ЯБЛОНЕВЫЙ САД

СЕЯЛИСЬ в Казанской экономна помещицы Анастасии Николаевны Овсянико-Куликовской (за глаза — Куличихи) жито, овес, крупяные культуры, но любимым детищем барыни все же был яблоневый сад. Холила и лелеяла она его, Что называется, не покладая рук. Руки, правда, были крестьянские. Ей — агроному по образованию — отводилась роль организатора и, конечно, контролера.

Порой Куличиха незаметно проходила по аллеям, которые росли вокруг сада. И если вдруг неожиданно появится перед работником, опиливающим яблоню, тот должен был основательно объяснить, почему спилил этот сучок, а не другой. Нормой опиловки было всего две яблони за рабочий день и только с раздвижных лестниц ножовкой с мелким зубом; спил зачищался рашпилем, кисточкой убирались опилки и замазывалось все садовым варом.

За такой уход сад благодарил отменным урожаем. Собирали его с лестниц-треног и только в бархатных (!) перчатках, чтобы не нарушить восковой налет да не память бочок яблоку. Каждое яблоко соответственно своему цвету упаковывалось в цветную бумагу: красное — в красную, желтое — в желтую и т. д. Обоз с фруктами растягивался на несколько верст, когда везли его на чугунку, — яблоко шло исключительно за границу. Прибыльное это было дело.

Идёт, значит, этак помещица, как некрасовский Мороз-воевода дозором, поглядывает из аллеи, прислушивается: поют ли бабы с девками песни на поденщине, обирая яблоко, вишню, смородину, клубнику. Обязательно Должны петь! Чтобы в рот плоды не тащили. С утра до вечера длится этот песенный марафон... Не потому ли голосистые, задорные девчата до сих пор не перевелись в Казанке, внучки тех подневольных певуний?

А чтобы никто из посторонних в сад не забрался, был он окопан глубочайшим рвом. Копал его всего один мужик по имени Козьма, фамилия же развеялась по ветру времени. Попал он барыне вот как.

Нужно было выкопать копань для

замачивания конопли в болотистом месте — четырех саженей длины, двух ширины, а глубиной в полторы сажени (сажень — два метра, вы знаете). На работу нанялся мужик из соседней деревни Ивановки. К обеду он барыне доложил, что работа выполнена. Та не поверила, ведь обычно двое работников только в два дня управлялись. Проверила, за голову схватилась: «Да ты ж меня, окаянный, разоришь с такой работой, где я тебе наплачусь?» Экономная была дама! «Ну, ежели не желаете, я его щас прикопну», — сказал мужик и взялся за лопату с такой бульдозерной силой, что к полудню закопал «ямку». Пришлось брать мужика в придворные землекопы, положив ему жалование и харч — квас с кашей, которые Козьма, а это был он, обожал.

Коль мы заговорили о силе богатырской, то ещё есть пример из старины глубокой. Этого крепыша звали Семеном Кузнецовым. Поехал он однажды на кобылке, с бочкой за водой на Кривой колодезь (подъезд там неудобный, извилистый, потому колодец и прозвали Кривым). Воды набрал, а вывезти бочку на горку кобыла не смогла, сил не хватило. Распряг тогда ее Семен, поплевал на руки, ухватился за оглобли и. задком вперед вытащил-таки бочку с водой на гору, вытер пот со лба рукавом: «Где уж тут лошади! Я и то еле вытащил...»

Вот таких молодцов и старалась подобрать себе в работники Куличиха. Заплатит хорошо одному, чтобы работал за семерых.

...Поверху прокопанного Козьмою рва крепилась ещё и металлическая сетка - плетенка, чтоб зимой заяц не смог проскочить в сад полакомиться яблоневой корой на саженцах. По самые отчаянные ушастики все же прорывались через снежный занос во рву или через какую-нибудь щель в сетке. Улюлюкая, с собаками сторожа излавливали нарушителя н несли барыне в доказательство усердной работы. Та им вознаграждение — пару бутылок вина из своего подвала. Напиток пришёлся по вкусу местным прислужникам. (Вино и до сей поры сбивает с панталыку местных аборигенов, Выходит, тоже наследственное, как и песни у девок?) А поскольку зайцы не попадались каждый день, то мудрые сторожа стали на ночь приоткрывать сетку... Результат ясен: зайцы пошли косяками, бутылки — тоже. Однако хозяйка сада этот «промысел» раскусила быстро и устроила своей охране выволочку с проволочкой.

Сад, яблоневый сад... Если сейчас пройти по нему, можно то здесь, то там напороться на колючие куртинки шипов¬ника — по всему саду разросся. Не случайно он здесь, осенью после всех полевых работ казанские мужики подрабаты¬вали у барыни на шиповнике. Выкапывали колючие саженцы, обкладывали корни мхом и упаковывали в ящики. Опять, значит, на экспорт. За границей на шиповнике делали прививки роз.

Если рассказывать о саде, но обойти стороной аллею, то это будет большая несправедливость.

Четыре ряда деревьев по периметру окружали сад: два ряда елей, два — лип. Являясь источником отличного строительного материала, еловая ал¬лея в период царствования различных деляг — руководителей совхоза — заметно по¬редела. Но осталась зато липовая аллея, памятник природы областного значення. И — поверьте мне на слово! — она прекрасна в любое время года.

Летом в каждом Дуплистом дереве гости — перелетные птицы: вертишейки, зяблики, скворцы. Все лето «... держат липы в зелёных лапах птичий гомон и болтовню». А запах цветущих лип, которых» дышишь и не надышишься! Я служил в армии на Севере, так там специально покупал одеколон «Среди лип», чтобы вспомнить знакомый запах родных мест.

Осенью, прощаясь с теплом, липы осыпают дорожку желтыми листьями - сердечками, «Листья в липовой аллее уже хорошо и серьезно шумят под ногой. Слышишь ли?» Перекликается пришвинское подмосковное Дунино с нашей казанской глубинкой, которая тоже не хуже.

Зимой в метельный день бросишь печальный взгляд на пригорюнившиеся липы... «Какая грусть! Конец аллеи опять теряется в пыли, опять серебряные змей через сугробы поползли». И от этих неожиданных фетовских строчек встрепенётся успокоенное зимними морозами сердце, сладко заноет, как от нечаянной встречи с перкой — и уже почти забытой! — любовью.

А как по Весне сад цветет! Он пылает бело-розовым огнем. Здесь и «буйство глаз, и половодье чувств», и... пчелиный взяток. Даже старый, не¬ухоженный, он радует взор красотой, как в преклонном возрасте человек, богатый своей мудростью.

Обойдя всю аллею по кругу, выходим к старому кладбищу. Никнут ветви берез, выросших самосевом, рогатятся старые ракиты, дрожат листья осин. Здесь покоятся и Козьма-землекоп, и крепыш Семей Кузнецов, и многие-многие другие крестьяне, чьими золотыми руками строилось барское гнездо.

...Бывшей помещице Анастасий Николаевне Незадолго перед войной золотухинские власти разрешили посетить родные пенаты. Дали срок — два часа. Провожатым она взяла своего старого знакомого А. К. Гуляева. Она обошла всю округу: взглянула на останки сгоревшего барского дома, бросила глаз на пруды, где уже не плавали гордые лебеди и не красовалась беседка на островке среди воды: прошла парком, на дорожках которого, раскинув веером хвосты, гуляли когда-то павлины; аллеей углубилась в сад. Тот — выпиленный, выкорчеванный, выкопанный — словно завершал картину разгрома.

— Все можно восстановить — И дом, и парк, и пруды, а вот сад, каким он был. уже не восстановишь. — печально сказала помещица, промокнув узорчатым платком глаза, села в пролетку и укатила навсегда.

Сад позже восстановили, увеличив его раза в четыре, но за границу яблоко уже не шло, сбывали на месте, не забывая подкармливать разных нужных начальников.

Неухоженный; одичавший сад раз в два года, во время урожая наполняется паломниками, кажетется, со всех сторон света. Трещат сучья, охаются обземь оброненные плоды, набиваются сумки, мешки, рюкзаки. Отняв у сада взяток, люди забывают про него на два года, и он растет сам по себе, старея я ветшая.

Не жалею, не зову,

не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь

дым...

Получается, всё прошло, все в прошлом?