Чайлдфри навсегда.

Они когда-то были яркими. Смелыми. Уверенными, что жизнь — это путешествия, вечеринки, свобода. Они смеялись над «детным рабством» и постили мемы: «Лучше котик, чем ребёнок».

Прошло двадцать лет.

Встретились в кафе трое из старой компании. В прежние времена они собирались на фестивали, пили просекко на крышах, спорили, кто первый поедет в Исландию.

— Ну что, как жизнь? — спросил один, седой, с айфоном последней модели.

— Нормально, работаю удалённо, квартира своя… — ответил другой и почему-то посмотрел в окно.

Третий молчал. Он недавно похоронил мать. Теперь в его квартире тишина, такая, что уши звенят.

Смеялись шуткам про «ой, как хорошо без детей». Но смех был какой-то вялый.

Кто-то сказал:

— Помните, как раньше? На крыше? В три ночи? «Мы свободные, мы никому ничего не должны…»

Все хмыкнули. Тогда это казалось правдой. Теперь... фразой из старого поста в блоге.

Официантка принесла счёт. У неё был круглый живот под фартуком. Она улыбалась как-то… живо. По-настоящему.

Они разошлись достаточно рано. И никто не предложил «погулять ещё». Потому что гулять уже не с кем. За ними... только тень их прежней свободы.

По пути домой каждый проверил телефон. Сообщений не было.

Ни «Пап, ты когда придёшь?»

Ни «Мам, я скучаю».

Только рассылка от банка и реклама тура в Исландию. Туда, куда они так и не доехали.

Один вернулся в пустую квартиру, где ждал кот и телевизор.

Другой, в квартиру с видом на парк, полный детского смеха. Закрыл окна, открыл пиво. Потом ещё пиво. Потом задумался, не пора ли открыть ещё чего-нибудь покрепче, чтобы смех казался ему лишь фоновой музыкой.

Третий остановился перед входом в клинику. В руках сумка с результатами, впереди химиотерапия, а вокруг тишина. Никто не ждёт, никто не заботится. Он уже давно осознал, что все годы «своей жизни для себя» — это теперь одиночество на самом краю. Рядом никого нет.

Свобода оказалась лёгкой. Такой лёгкой, что за неё не зацепиться, когда падаешь.

© Ольга Sеребр_ова