Она всю жизнь боялась

Моя свекровь всю жизнь скрывала что она немка, рождённая в Крыму. Только прожив с мужем 10 лет, я случайно увидела ее паспорт и в графе "национальноcть" было написано-немка. Удивилась, стала расспрашивать... Рассказ потряс. Я,воспитанница социалистического общества, где идеалами было равенство и братство всех национальностей, где с первого класса нам, рождённым в 50-60-х годах прошлого века, твердили о любви ко всем народам, испытала культурный шок от ее рассказа. Но все по порядку: она родилась в семье немецких переселенцев, которые приехали в Российскую Империю ещё во времена толи Петра 1, толи в "золотой век Екатерины", семья успела до Великой Отечественной войны и обрусеть и переженится с рядом живущими украинками. Однако в семье чтили язык предков и дома разговаривали на немецком языке. Моя свекровь родилась в составе двойни в июне 1925 года. Ее сестра-близняшка Лиза и она Лида, были уже 6 и 7 детьми в семье и до 7 лет не знали русского языка. Детство, до войны, было как у всех советских детей - росли дома, за ними присматривали старшие дети, никаких "детских садов'. К школе сносно выучила русский язык, имела подруг, никому не было дела кто она - немка, или украинка, или татарка. В толерантном СССР редко кто был изгоем по причине национальности, а в Крыму всегда был целый калейдоскоп народностей. К началу войны она и ее сестра Елизавета, были рослыми, симпатичными девахами 16 годов, играли на гитаре, умели шить, вязать и даже успели влюбиться. Июнь 41 года, для всех советских людей прогремел как гром среди ясного неба. А для Лизы и Лиды, да что там говорить! Для всей семьи он означал ещё и страшное открытие - они изгои, немцы, враги! Страшно, жутко выходить на любимые улицы. Особенно если на ней кто-то получал похоронку. Прозвище "немчура проклятая" было одним из самых "ласковых". И вот настал август 1941 года, она не запомнила числа, она напомнила кошмар, который потом, спустя даже многие десятилетия после конца той проклятой войны преследовал ее в ночных кошмарах. Снова и снова она видела и переживала с ещё большим ужасом и содроганием. Как под"ехал к их дому грузовик, из кабины выпрыгнул комиссар с красными полосками на отворотах шинели. Он бесцеремонно пнул калитку, вручил бумагу, с презрением оглядел сбившуюся в кучу, охваченную ожиданием страшной, неотвратимой и несправедливой беды семье и коротко бросил через плечо, как плюнул: "...у вас 24 часа на сборы, 5 кг. на человека". Отец, мать, четыре старших брата и три сестры... Девять человек, девять жизней были раздавлены человеческим презрением, неотвратимостью наказания неизвестно за что и знак беды уже висел над всем двором. Над любимой собакой по имени Хай, над кормилицей коровой, выкормившей всех семерых детей и даже над двумя хрюшками, век которых должен был продлится до января, а закончится сейчас, в разгар, крымского лета. Заставив себя двигаться, словно опомнившись, отец зашёл в дом, потом вышел, подошёл к собаке, спустил с цепи, сгорбившись, сразу став старым... Продолжение следует