Седьмое отделение
По коридору идет мужчина в полосатой майке и с полотенцем на талии. «Вон вэдэвэшник шагает», — шепчут мне. Мужчина останавливается, набирает воздуха и кричит звонким тенором: «Седьмое отделение, строиться!» Из палаты вылетает хмурый пожилой мужчина: «Что ты орешь? Люди отдыхают, тихий час».
В отделении реабилитации лежат участники войн и конфликтов в Афганистане, Абхазии, Чечне, Югославии, ликвидаторы аварии на ЧАЭС, сотрудники МВД после опасных командировок. У большинства пациентов, попавших сюда, — посттравматическое расстройство и тревожно-депрессивный синдром. Многие получили контузию, минно-взрывную или черепно-мозговую травму.
«Стресс — обычное явление, он полезен спортсменам во время соревнований. Но травма — из ряда вон выходящее событие, например, угроза жизни — вызывает длительное потрясение, после нее рушатся представления о мире. Возникает перевозбуждение коры надпочечников: сначала кортизол (гормон стресса) помогает, а потом наступает истощение», — объясняет заведующая отделением Ирина Кузеева.
Бывшие военные пугаются малейшего скрипа или стука, для них это выстрелы. Пациенты отделения не могут смотреть на пестрый ковер в кабинете заведующей: им кажется, что на нем изображен взрыв. Они больше не едят шашлык с друзьями, запах дыма напоминает им о горящих в вертолете сослуживцах.
Побывавшие на войне нигде не чувствуют себя в безопасности. Когда, заплутав в коридорах седьмого отделения, спрашиваешь у пациентов, где выход, они смотрят на тебя с полным непониманием. В первые минуты после поступления они запомнили все основные и запасные выходы и выучили наизусть расположение окон, через которые можно попасть на улицу.
Бывшие военные всегда взглядом ищут столы, под которыми можно спрятаться, если начнет рушиться потолок, у них это сканирование пространства происходит на уровне рефлекса. Где бы они ни были — в кафе, в магазине, в гостях у друга — они всегда ищут пути отхода.
Военные не привыкли жаловаться, а тем более обращаться за помощью. Они полагают, что сами могут справиться с проблемой. Тревоги заглушаются алкоголем, человек замыкается в себе. Ветераны начинают мстить обществу за его равнодушие и отторжение. Больше всего их ранит непризнание честно выполненного ими воинского долга.
«Меня боится даже мама»
— Азир! Азир! Что хотел? Иди сюда! — заведующая зовет высокого мужчину. — Вот у нас Азир и в Беслане, и в Чечне был. Он у нас борец с терроризмом на всех фронтах. Только он вам ничего не расскажет: военная тайна. Однажды пострадал очень сильно. Его шесть часов пытали, мешок на голову надели, голову проломили...
— Ирина Рауфовна, какой у меня диагноз и можно ли со мной проводить следственные действия? — спрашивает Азир.
— Теоретически можно.
— То есть крышняк едет, но не до конца?
— Да, так и скажите следователю.
В отделении есть и женщины. Лолитту все ласково называют Лолой. Она родилась в Абхазии, училась в военном училище в Санкт-Петербурге, но не смогла его закончить. Во время грузино-абхазского конфликта (1992-1993 годы) была медсестрой, тогда она потеряла мать и двоюродного брата, была ранена в живот и контужена. По ее словам, она получала контузию четыре раза. В 2008 году во время осетино-грузинского конфликта стала снайпером.
Сейчас она инвалид, ночью ее мучают кошмары, из-за приступов она может потерять сознание дома или на улице. «Выражение лица печальное, говорит тихим глухим голосом», — говорится в ее медицинской карте.
В уютной палате Лолы чисто, все вещи убраны, на столе стоят православные иконы и букет цветов. Она по-абхазски гостеприимна. Если гость зайдет к ней в палату, она варит ему кофе в электрической кофеварке и ставит конфетницу, отказов не принимает. О войне говорит мало — это черта всех пациентов седьмого отделения. «Обидно, что наш народ ни за что погибал», — лишь сказала она, печально посмотрела на чашку с кофе и замолчала.
Вадим — местный юморист и любитель острот. Всегда в хорошем настроении, с запасом колких шуток, но его взгляд говорит: «Лучше не приближайся, не трогай меня». Один год воевал в Чечне, стрелял из минометов. На правой щеке у него шрам — осколочное ранение камнем. Он был контужен, потерял друзей.
После просьбы рассказать о Чечне он сразу мрачнеет, смотрит устрашающе. Затем вымучивает улыбку:
Зачем ты спросила? Не спрашивай меня о войне, я не хочу говорить. Я здесь, чтобы забыть ее
Истории ветеранов печальны. Пациент Т. был шофером, отвозил два полка молодых ребят в Грозный. Новобранцы ехали в открытых машинах, почти всех убили снайперы. После войны водителя мучила вина — словно это он убил тех парней. Пытался покончить с собой с десяток раз, но его каждый раз спасали.
Салават проходил срочную службу в Чечне с 1998 по 2001 год. При гранатометном обстреле получил минно-взрывное ранение, ампутировали обе ноги. Теперь он передвигается в инвалидной коляске. «Не снимай меня в таком виде, не люблю», — просит он. Показывать раны тоже не хочет: «Зачем? Это страшно и некрасиво».
«Еще один наш пациент, зовут Азамат.
Типичный случай. Приехал в ужасном состоянии, после запоев. С его слов — был в инженерно-саперном батальоне, оказался хорошим снайпером. Во врагов попадал хорошо, а потом узнал, что одному из убитых не было 18 лет. С тех пор он не может ответить на агрессию, постоять за себя, думает: "Пусть лучше меня убьют, чем я убью". Он постоянно ждет нападения, и однажды его ограбили, ударили по голове арматурой, а он не смог защититься», — рассказывает Ирина Кузеева.
Пациента М. после его возвращения с войны боялась даже мать. «Она уже не будила меня, как раньше, даже не подходила близко. Только свет в комнате включала, потому что реакции могли быть разные».
Такие перемены после войны — не редкость. Участники боевых действий могут стать агрессивными, прямыми, эмоциональными. Близкие пытаются вернуть родного человека к его старому, привычному поведению, но у них ничего не получается, и семьи распадаются, друзья прекращают общение. Поэтому врачи работают с родственниками пациентов, объясняя им, как жить с «новым» родным человеком.
Пациент Р. был сержантом. После боя ему пришлось собирать останки солдат с поля — руки, ноги, головы... А после возвращения на гражданку ему снился один и тот же кошмар: к нему приходили окровавленные солдаты, чьи части тел он подбирал, и говорили: «Спасибо, товарищ старшина».
«Они не понимают меня, а я — их»
В реабилитации не лежат тяжелые пациенты с шизофренией или биполярным расстройством, поэтому и лечение здесь без сильных лекарств, с упором на психотерапию. С военными проводят аутогенные тренировки, гипноз, арт-терапию, музыкальную терапию, ароматерапию — различных терапий здесь десятки. Внешне это выглядит как детская игра или урок ИЗО в школе, но для врача это возможность узнать о травме пациента, не заставляя его переживать болезненные воспоминания, а для участника войны — научиться с ними бороться.
В комнате арт-терапии все стены в рисунках — неумелых, больше похожих на детские. На них танки, кровь, российские флаги. Так участники войны снова переживают то, что их гложет и о чем они боятся рассказать. С помощью рисования сделать это легче. На одном рисунке красным карандашом написано «Простите, ребята». Чувство вины за то, что остался жив, — частое последствие посттравматического расстройства.
Есть в отделении еще одна необычная комната с глухими синими шторами, множеством необычных светильников и магнитофоном. В ней проводят сеансы релаксации — выключают свет и ставят диск со звуками дождя. «Представьте, что вы у воды, — голос врача тихий и успокаивающий, — медленно идете по песчаному пляжу. Вы снимаете ботинки, чувствуете тепло песка, волны касаются ваших ступней…» После участия в боевых действиях чувства покоя и защищенности сменяются постоянным напряжением и страхом. Человеку приходится заново учиться расслабляться. В психотерапии это называют аутогенными тренировками — они похожи на занятия йогой.
Иногда терапия проводится в группе — так комбатантов (участников боевых действий) социализируют и помогают им преодолеть недоверие к людям. Упражнения групповой терапии, на первый взгляд, странные и незамысловатые, но действуют мгновенно. Один из тренингов выглядит так: пациенты встают в круг, и каждый говорит фразу «я есть» сначала шепотом, потом вслух, а после громко, выйдя вперед. Дальше все соучастники кричат: «Мы рады, что ты есть». Во время этого простого тренинга пациенты громко смеются, расходятся в хорошем настроении.
Символдрама — красивый термин из психотерапии. На сеансе участники сочиняют историю на заданную врачом тему, представляя определенные образы. В результате доктор прорабатывает травмы без болезненных переживаний пациента.
«Вы попали в незнакомый город, идете по шумным тротуарам, теряетесь в толпе людей, — медленно говорит заведующая, пока вокруг нее в креслах сидят пациенты. — Шумят автомобили, люди громко разговаривают, толкаются — вам некомфортно. Но вот вы выходите на пустынную улочку, где нет машин и прохожих. Здесь спокойно и тихо, вдоль дороги стоят маленькие магазины. Вы подходите к одному, читаете вывеску: "Лавочка забытых вещей". Зайдите внутрь». Им дают задание: найти в лавочке одну вещь, представить ее и описать.
«Я гуляю по Китаю и пытаюсь поговорить с прохожими. Они мне что-то отвечают, но я не понимаю по-китайски. В лавке покупаю их одежду, надеваю и думаю: может, теперь смогу найти с ними общий язык? Нет, не получилось. Они не понимают меня, а я — их».
Человека, который рассказывает это, зовут Влад. Весь день он носит военную форму, но на терапии сидит в «гражданской» футболке. Без формы он выглядит иначе — будто беззащитный или потерянный, но, может, это только кажется.
Шамиль, мужчина в возрасте, сочинил сказку про скворца. «В лавочке я вижу клетку со скворцом. Подхожу к ней, любуюсь пестрым оперением птицы. Скворец вспорхнул на подставку, смотрит на меня и поет: "Тиригула". Это слово кажется мне знакомым и очень важным, но я никак не могу вспомнить, что оно значит. Скворец продолжает петь: "Тиригула, тиригула..." В голове проносится: "Тиригула и асмус, тиригула и асмус". Внезапно я понимаю, что эти два слова ниспосланы мне богом.
Ласково говорю скворцу: "Асмус", а он в ответ — "Тиригула". Я тотчас подбежал к продавцу, чтобы купить птицу, сколько бы она ни стоила, а тот ответил: "Забирай его даром". С клеткой я вышел на улицу, открыл дверцу. Скворец нерешительно выглянул из клетки, сел на ее край. На прощание я сказал ему: "Асмус", он в ответ прощебетал "Тиригула" и улетел. Оглянувшись на магазин, я увидел, что его уже нет — вывеска исчезла, за окнами витрин была пустота. То ли приснилось мне это, то ли на самом деле было». Рассказ Шамиля награждают аплодисментами.
В седьмом отделении знают, что бывших военных не бывает, это на всю жизнь. Забыть войну, как они мечтают, не получится. После месяца реабилитации ветераны возвращаются домой, в семью. Многие не выдерживают спокойной жизни, устраиваются на опасную работу, уходят служить по контракту, едут в опасные командировки.
Возможно, здесь они чувствуют себя чужими — как Влад в рассказе про Китай. Они надевают гражданскую одежду и пытаются понять язык обычных людей. Стараются изо всех сил, но получается не у всех.
