Я чувствую запах покаяния за версты. Он липкий, приторный, отвратительный — как гниющие лилии на могиле святого. Семьдесят лет я взращивал этого человека, семьдесят лет питался его грехами, как садовник поливает любимое дерево. И вот теперь, когда плоды должны были созреть окончательно, он решил... раскаяться.
Старик Василий сидит на коленях перед иконой, и его морщинистые губы шепчут молитвы. Те самые губы, которые когда-то приказывали сжечь деревню. Те самые руки, что душили невинных, теперь сложены в молитвенном жесте. Ирония? Нет. Предательство.
Я материализуюсь в углу его убогой комнатушки — не в пламени и дыму, как ожидают глупцы, а тихо, как тень от свечи. Мое присутствие наполняет воздух холодом, и старик вздрагивает, но продолжает молиться еще усерднее.
"Василий," — произношу я, и мой голос звучит как шелест осенних листьев по надгробию. "Неужели ты думаешь, что несколько слезинок смоют семьдесят лет нашего... сотрудничества?"
Он оборачивается, и я вижу в его глазах не страх — что было бы естественно — а что-то гораздо хуже. Надежду.
Воздух в комнате сгущается, и я чувствую, как моя сущность перетекает, принимая новую форму. Кости укорачиваются, кожа становится нежной и бледной, волосы светлеют до цвета спелой пшеницы. Через мгновение передо стариком стоит она — Анечка, семилетняя девочка в выцветшем синем платьице, которую он задушил собственными руками сорок лет назад за то, что она видела, как он поджигал амбар с людьми внутри.
"Дядя Вася," — говорю я детским голоском, и каждое слово капает ядом в его душу. "Почему ты плачешь? Разве ты не рад меня видеть?"
Старик отшатывается от иконы, его лицо становится мертвенно-бледным. Руки трясутся так сильно, что четки рассыпаются по полу.
"Нет... нет, это не может быть... ты мертва... я... я раскаялся..." — бормочет он, пятясь к стене.
Я делаю шаг вперед, и мои детские ножки не производят ни звука. На шее проступают темные отпечатки пальцев — его пальцев.
"А помнишь, как ты сказал маме, что я убежала в лес? Как она искала меня всю зиму, пока не сошла с ума от горя?" — Мой голос остается нежным, но в нем звучит что-то древнее и беспощадное. "Помнишь, как хоронила пустой гроб?"
Василий прижимается спиной к стене, его дыхание становится прерывистым. В глазах больше нет надежды — только ужас узнавания.
"Но знаешь что самое интересное, дядя Вася? Твое раскаяние... оно настоящее. Ты действительно жалеешь о том, что сделал. И именно поэтому я здесь."
Я подхожу ближе, и детское лицо Анечки искажается улыбкой, слишком мудрой для семилетнего ребенка. В моих глазах мелькают искры адского пламени.
"Видишь ли, дядя Вася, ты совершил нечто поистине удивительное," — говорю я, присаживаясь на корточки рядом с ним, как делают дети, когда хотят поделиться секретом. "Большинство моих подопечных умирают в грехе, не ведая раскаяния. Их души... пресные, как несоленый хлеб. Но ты... ты познал истинное раскаяние."
Старик хрипло дышит, не в силах отвести взгляд от моего детского лица.
"Ты почувствовал настоящую боль за каждую загубленную жизнь. Ты искренне возненавидел себя за то, что сделал. Твоя душа омылась слезами подлинного сожаления," — продолжаю я, и мой голос становится почти ласковым. "И знаешь, что это означает?"
Я протягиваю маленькую ручку и касаюсь его морщинистой щеки. От прикосновения идет холод, как от мертвого тела.
"Это означает, что теперь ты знаешь разницу между добром и злом. По-настоящему знаешь. И когда я заберу тебя — а я заберу, не сомневайся — твоя душа будет не просто грешной. Она будет душой того, кто сознательно выбрал тьму, познав свет."
В комнате становится еще холоднее, и дыхание старика превращается в пар.
"Раскаявшийся грешник в аду — это деликатес, Василий. Твои мучения будут особенно изысканными, потому что ты будешь помнить, каково это — чувствовать раскаяние. И эта память будет терзать тебя вечно, делая каждую секунду пытки невыносимо сладкой... для меня."
.
Я отстраняюсь и встаю, детская фигурка Анечки кажется еще более жуткой в полумраке комнаты. Мои губы растягиваются в улыбку, которая никогда не украшала бы лицо живого ребенка.
"Но знаешь что, дядя Вася? Я не совсем бессердечный," — говорю я, и в моем голосе звучит фальшивая доброта. "Я дам тебе шанс. Один единственный шанс спасти свою драгоценную, раскаявшуюся душу."
Старик поднимает на меня полные отчаяния глаза. В них мелькает проблеск надежды — такой жалкий, что мне хочется рассмеяться.
"Завтра к тебе придет твоя внучка Машенька. Помнишь ее? Десять лет, светлые косички, верит в сказки и добрых людей," — я делаю паузу, наслаждаясь тем, как меняется его лицо. "Она принесет тебе пирожки от бабушки и будет рассказывать о школе. Невинная, чистая душа — именно то, что мне нужно."
Я подхожу к окну и смотрю в темноту, где уже брезжит рассвет.
"Убей ее, Василий. Своими руками, как меня когда-то. И я отпущу тебя. Твоя душа будет свободна, ты сможешь умереть в мире с Богом," — поворачиваюсь к нему, и детское лицо на мгновение искажается, показывая истинную сущность. "Но если откажешься... что ж, мы уже обсудили, какая участь ждет раскаявшегося грешника."
Старик закрывает лицо руками и начинает рыдать — глубоко, надрывно, как плачут только те, кто понял всю безысходность своего положения.
"Выбирай, Василий. Одна маленькая жизнь за твое спасение. Разве это не справедливая цена? Ты ведь уже убивал детей... что тебе еще одна?"
"Позволь мне показать тебе, что тебя ждет, если ты откажешься," — шепчу я, и комната вокруг нас начинает меняться.
Стены исчезают, и мы оказываемся в бесконечном коридоре, освещенном тусклым красноватым светом. Воздух наполнен запахом серы и чем-то еще — запахом безнадежности.
"Слышишь эти крики, Василий?" — Я беру его за руку своей маленькой ладошкой, и он не может вырваться. "Это твои будущие соседи. Но их мучения — ничто по сравнению с тем, что ждет тебя."
Мы проходим мимо камер, и в каждой я показываю ему сцены, от которых разум может помутиться. Но самое страшное не физические пытки — это осознание того, что они будут длиться вечно.
"Видишь того человека?" — указываю на фигуру, корчащуюся в пламени. "Он тоже раскаялся перед смертью. Уже тысячу лет он помнит каждое мгновение своего раскаяния, и эта память делает каждую секунду пытки в тысячу раз болезненнее. Он знает, каким мог бы быть, и это знание пожирает его изнутри."
Возвращаемся в его комнату. Старик дрожит всем телом.
"А теперь представь: завтра придет Машенька, ты быстро и безболезненно отправишь ее ко мне, и все. Твоя душа свободна. Разве одна минута не стоит вечности мучений?"
Василий смотрит на свои руки — те самые руки, которые уже знают, каково это — отнимать жизнь.
"Я... я не могу... но эти муки..." — бормочет он, и я чувствую, как его воля начинает ломаться.
Внезапно в глазах старика что-то меняется. Дрожь прекращается, и он медленно поднимается с пола, опираясь на стену. Я чувствую, как что-то идет не по плану — в воздухе появляется запах, который я ненавижу больше всего. Запах понимания.
"Постой," — говорит он, и голос его становится тверже. "Ты сказал, что раскаявшийся грешник — деликатес. Что моя душа стала ценнее именно потому, что я познал раскаяние."
Детское лицо Анечки искажается раздражением. Этот старый дурак начинает соображать.
"И теперь ты предлагаешь мне... убить невинную. Совершить новый грех. Но ведь это разрушит мое раскаяние, не так ли?" — Василий делает шаг вперед, и я впервые за эту ночь отступаю. "Если я убью Машеньку, я снова стану обычным грешником. Нераскаявшимся. Пресным, как ты сказал."
Проклятье. Он понял.
"Ты лжешь мне, демон. Ты не отпустишь меня, если я убью внучку. Наоборот — ты получишь две души вместо одной, и моя снова станет обычной, грешной, без той изысканной боли раскаяния, которую ты так ценишь."
Я чувствую, как мой детский облик начинает расплываться от ярости. Как он посмел разгадать мою игру?
"Но есть третий путь, не так ли?" — продолжает старик, и теперь в его голосе звучит что-то, чего я не слышал уже семьдесят лет. Решимость. "Я могу умереть прямо сейчас, с раскаянием в сердце. И тогда... тогда ты вообще ничего не получишь."
Он хватается за грудь — старое сердце, измученное годами греха и ночью ужаса, готово остановиться. Но он не просто умирает от страха. Он выбирает смерть.
"Нет!" — рычу я, и детский облик окончательно рассыпается, показывая мою истинную сущность.
"Невозможно," — шиплю я, но чувствую, как жизнь утекает из Василия, а его душа ускользает из моих лап. Семьдесят лет работы, семьдесят лет терпеливого взращивания — и все напрасно.
"Стой!" — кричу я, и моя форма снова сжимается, принимая более человеческий облик — не ребенка на этот раз, а меня самого, каким я был до падения. "Подожди, Василий. Мы можем договориться по-другому."
Старик замирает на пороге смерти, его дыхание едва заметно, но он еще слышит меня.
"Ты прав, я солгал насчет сделки с внучкой. Но подумай — что если я предложу тебе что-то настоящее? Что если я дам тебе возможность исправить хотя бы один из твоих грехов?"
Глаза Василия приоткрываются, в них мелькает слабая искра интереса.
"Я могу вернуть к жизни одну из твоих жертв. Любую, которую ты выберешь. Анечку, например. Дать ей прожить жизнь, которую ты у нее отнял," — говорю я, и в моем голосе звучит отчаяние, которого я не чувствовал тысячелетиями. "Взамен ты просто... останешься. Не умрешь сейчас. Проживешь еще немного, и когда придет твое время, я заберу твою душу честно."
Это ложь, конечно. Я не могу воскрешать мертвых. Но может быть, он поверит, может быть...
"Подумай, Василий. Шанс спасти хотя бы одну невинную жизнь. Разве не ради этого стоит пожертвовать собой?"
Старик медленно поворачивает голову ко мне, и я вижу в его глазах то, чего боялся больше всего. Понимание. И жалость.
"Бедный падший ангел," — шепчет он. "Ты так боишься проиграть, что готов унизиться до мольбы."
Василий закрывает глаза, и на его лице появляется выражение, которое я не видел уже очень давно — чистая, бескорыстная любовь.
"Если... если есть хоть малейший шанс, что Анечка сможет жить..." — шепчет он, и его голос дрожит не от страха, а от надежды. "Тогда да. Я согласен. Забери мою душу, но верни ей жизнь."
Я должен торжествовать. Он согласился! Но вместо радости меня охватывает странное, тошнотворное чувство. Что-то здесь не так.
"Ты понимаешь, что обрекаешь себя на вечные муки?" — спрашиваю я, пытаясь найти подвох в его решении.
"Понимаю," — отвечает старик, и улыбается. Улыбается! "Но если моя смерть может дать жизнь невинному ребенку... разве это не то, что сделал бы любой раскаявшийся человек?"
И тут меня осеняет ужасная истина. Он принимает сделку не из страха, не из желания избежать наказания, не из эгоизма. Он готов пожертвовать собой ради другого. Это... это акт любви. Чистой, самоотверженной любви.
"Нет," — шепчу я, отступая. "Нет, нет, нет!"
Сделка, заключенная из любви, а не из греха, недействительна по самым древним законам. Более того — такая жертва очищает душу окончательно. Я не просто теряю его — я теряю его навсегда.
"Ты не можешь этого сделать!" — кричу я, но уже поздно. Свет начинает наполнять комнату, и я чувствую, как мое присутствие становится невыносимым. Святость происходящего жжет меня, как кислота.
Василий мирно умирает, и его последние слова — молитва не о себе, а о прощении для всех, кого он когда-то обидел. Его душа поднимается, окруженная светом, который я не могу даже смотреть.
Я остаюсь один в пустой комнате, и впервые за тысячелетия чувствую нечто, чего не испытывал с момента своего падения. Я чувствую... поражение. Полное, абсолютное поражение.
Старый грешник обыграл самого дьявола, превратив свое раскаяние в нечто большее — в любовь. И в этой любви он нашел то, что я потерял навеки.
Спасение.
КОНЕЦ
Эта история исследует темы искупления, природы зла и силы бескорыстной любви. Дьявол, мастер манипуляций, терпит поражение не от силы или хитрости, а от простой человеческой способности любить больше себя.
