Иосиф Бродский. Письмо генералу

Генерал! Наши карты — дерьмо. Я пас.

Север вовсе не здесь, но в Полярном Круге.

И Экватор шире, чем ваш лампас,

потому что фронт, генерал, на юге.

На таком расстояньи любой приказ

превращается рацией в буги-вуги.

Генерал! Ералаш перерос в бардак.

Бездорожье не даст подвести резервы

и сменить белье: простыня — наждак;

это, знаете, действует мне на нервы.

Никогда до сих пор, полагаю, так

не был загажен алтарь Минервы.

Генерал! Мы так долго сидим в грязи,

что король червей загодя ликует,

и кукушка безмолвствует. Упаси,

впрочем, нам услыхать, как она кукует.

Я считаю, надо сказать мерси,

что противник не атакует.

Наши пушки уткнулись стволами вниз,

ядра размякли. Одни горнисты,

трубы свои извлекая из

чехлов, как заядлые онанисты,

драят их сутками так, что вдруг

те исторгают звук.

Офицеры бродят, презрев устав,

в галифе и кителях разной масти.

Рядовые в кустах на сухих местах

предаются друг с другом постыдной страсти,

и краснеет, спуская пунцовый стяг,

наш сержант-холостяк.

Генерал! Я сражался всегда, везде,

как бы ни были шансы малы и шатки.

Я не нуждался в другой звезде,

кроме той, что у вас на шапке.

Но теперь я как в сказке о том гвозде:

вбитом в стену, лишенном шляпки.

Генерал! К сожалению, жизнь — одна.

Чтоб не искать доказательств вящих,

нам придется испить до дна

чашу свою в этих скромных чащах:

жизнь, вероятно, не так длинна,

чтоб откладывать худшее в долгий ящик.

Генерал! Только душам нужны тела.

Души ж, известно, чужды злорадства,

и сюда нас, думаю, завела

не стратегия даже, но жажда братства:

лучше в чужие встревать дела,

коли в своих нам не разобраться.

Генерал! И теперь у меня — мандраж.

Не пойму, отчего: от стыда ль, от страха ль?

От нехватки дам? Или просто — блажь?

Не помогает ни врач, ни знахарь.

Оттого, наверно, что повар ваш

не разбирает, где соль, где сахар.

Генерал! Я боюсь, мы зашли в тупик.

Это — месть пространства косой сажени.

Наши пики ржавеют. Наличье пик —

это еще не залог мишени.

И не двинется тень наша дальше нас

даже в закатный час.

Генерал! Вы знаете, я не трус.

Выньте досье, наведите справки.

К пуле я безразличен. Плюс

я не боюсь ни врага, ни ставки.

Пусть мне прилепят бубновый туз

между лопаток — прошу отставки!

Я не хочу умирать из-за

двух или трех королей, которых

я вообще не видал в глаза

(дело не в шорах, но в пыльных шторах).

Впрочем, и жить за них тоже мне

неохота. Вдвойне.

Генерал! Мне все надоело. Мне

скучен крестовый поход. Мне скучен

вид застывших в моем окне

гор, перелесков, речных излучин.

Плохо, ежели мир вовне

изучен тем, кто внутри измучен.

Генерал! Я не думаю, что ряды

ваши покинув, я их ослаблю.

В этом не будет большой беды:

я не солист, но я чужд ансамблю.

Вынув мундштук из своей дуды,

жгу свой мундир и ломаю саблю.

Птиц не видать, но они слышны.

Снайпер, томясь от духовной жажды,

то ли приказ, то ль письмо жены,

сидя на ветке, читает дважды,

и берет от скуки художник наш

пушку на карандаш.

Генерал! Только Время оценит вас,

ваши Канны, флеши, каре, когорты.

В академиях будут впадать в экстаз;

ваши баталии и натюрморты

будут служить расширенью глаз,

взглядов на мир и вообще аорты.

Генерал! Я вам должен сказать, что вы

вроде крылатого льва при входе

в некий подъезд. Ибо вас, увы,

не существует вообще в природе.

Нет, не то чтобы вы мертвы

или же биты — вас нет в колоде.

Генерал! Пусть меня отдадут под суд!

Я вас хочу ознакомить с делом:

сумма страданий дает абсурд;

пусть же абсурд обладает телом!

И да маячит его сосуд

чем-то черным на чем-то белом.

Генерал, скажу вам еще одно:

Генерал! Я взял вас для рифмы к слову

«умирал» — что было со мною, но

Бог до конца от зерна полову

не отделил, и сейчас ее

употреблять — враньё.

На пустыре, где в ночи горят

два фонаря и гниют вагоны,

наполовину с себя наряд

сняв шутовской и сорвав погоны,

я застываю, встречая взгляд

камеры Лейц или глаз Горгоны.

Генерал Z!

Ночь. Мои мысли полны одной

женщиной, чудной внутри и в профиль.

То, что творится сейчас со мной,

прениже небес, но превыше кровель.

То, что творится со мной сейчас,

не оскорбляет вас.

Генерал! Вас нету, и речь моя

обращена, как обычно, ныне

в ту пустоту, чьи края — края

некой обширной, глухой пустыни,

коей на картах, что вы и я

видеть могли, даже нет в помине.

Генерал! Если все-таки вы меня

слышите, значит, пустыня прячет

некий оазис в себе, маня

всадника этим; а всадник, значит,

я; я пришпориваю коня;

конь, генерал, никуда не скачет.

Генерал! Воевавший всегда как лев,

я оставляю пятно на флаге.

Генерал, даже карточный домик — хлев.

Я пишу вам рапорт, припадаю к фляге.

Для переживших великий блеф

жизнь оставляет клочок бумаги.

@larfedoseeva344

Каждое слово прямо в мясо врезается, как розги. Аж горло перехватило. Мы не выучили уроков истории, замолчали преступления и ошибки, и вот бежим по кругу.

@volna880

Невероятно...... как будто поэты комментируют нашу жизнь с того света....

@ВалентинаСкиба-ф2в

как это может быть... как это может звучать так актуально... так искренне...Как вообще мог написать это Бродский... Поэты видят то, что не дано видеть другим, обычным людям...

@ВераКрасиловская

это написано в 1968г. Потрясающе!!!

Бродский гений,

Белый не прочёл он словно пережил !!! Спасибо, спасибо!!!!

Для переживших великий блеф

жизнь оставляет клочок бумаги.