ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО

Сегодня расскажу о помещичьей экономии, что в нашем селе была. Хочется слова подобрать поинтереснее, однако мысли неустойчивые, скользкие, никак не могут найти опору. "Так в весеннюю распутицу бредешь в сапожищах по расхлябанным дорогам, выискивая эту самую опору, чтобы не чебурахнуться...

Однако стоп! Вот она, опора, ни дать, ни взять — о нас поэт сказал:

Село, значит, наше —

Радово,

Дворов, почитай, два ста.

Тому, кто его оглядывал,

Приятственны наши места.

Богаты мы лесом и водью,

Есть пастбища, есть поля,

И по всему угодью

Рассажены тополя.

Огляжу и я родимые месте в старинном ракурсе.

Против усадьбы барыня Анастасии Николаевны Овсянникове-Куликовской через плотину, на противоположно!) горке красовался лес. Дуб, сосна, само собой, береза, еще лиственница. Лиственница для наших лесов дерево редкое, и связана с ней особая история.

Поехал как-то в брежневские времена один из казанских отдыхать на юга по путевке (и не верится сейчас). Так вот, на экскурсии по побережью показали гостям ред¬кий древесный вид — английскую лиственницу. Пригляделся земляк батюшки светы! — да наша казанская точно такая же! И вспомнил он, что старики рассказывали, мол, барыня Анастасия Николаевна привозила лиственницу аж из-за моря, вроде как из далекой Англии. И прижилась красавица туманного Альбиона в наших среднерусских местах. Так что лесом мы были богаты и с «водью» тоже порядок.

С кручи, от леса если спустишься вниз — прямешенько на мельницу водяную наткнешься. Сильна была мельница — с турбиной! И молола зерно, и рушила гречку с просом. Соответственно при мельнице — пруд с рыбой. А посреди пруда островок стоял, обитый с боков дубовой доской в шпунт, чтоб, значит, волной не размывало. При островке же пристань, на островке — беседка, выкрашенная в зеленый цвет. Господа в праздники или в гостевые дни любили там чаи гонять. Граммофон с собой брали, развлекались. А выше еще два прудика плескались, один над другим стояли.

...Представляю, плывет этак парочка в лодке по пруду. На веслах франтоватый мужчина в белой рубашке с бабочкой и обязательно в жилетке, н также обязательно — с аккуратной бородкой. А дамочка — такая тоненькая гимназистка — в светлом платье с разными воланчиками и рюшечками: одну руку томно в воду опустила, другой белым зонтиком от солнца прикрывается... Лебеди плавают вдали, лилии цветут... Благодать! Тургеневская идиллия, дворянское гнездо!.. Правда, барыня Анастасия Николаевна отнюдь на хрупкую гимназистку не смахивала: была она женщиной в теле. Муж ее Дмитрий, между прочим, ходил в писателях. Еще у них имение где-то г Крыму было. Хлопот у хозяина хватало: управляющего крымского проконтролировать, по издательским делам отлучиться. Я это веду к тому, что был он частенько в разъездах, ну а барыня, какая ни будь, а все ж баба! Начался у нее бурный роман со знаменитым на всю округу садовником из Теребужа Аржельским. На тройке с шиком прилетал садовник в имение к своей возлюбленной Настеньке. Что запомнилось еще мужикам, так это его нос, такой... «кавказской национальности»... А финиш романа вышел понятный: пришлось барыне разойтись со своим писателем. По всей видимости, ему достались «крымский филиал» да книги, а неверной женушке — казанское имение да дети в придачу: Миша, Лева, Юра... Я уже про рыбу говорил, что в пруду водилась? Так вот, эту рыбу — карася, карпа, линя — свободно никто не ловил: хозяйская собственность. Но в рабочую пору ее налавливали, нажаривали и вывозили в поле работникам. Страда! Рядком-с нашей барыней жил еще один помещик — Николай Иванович Афросимов. Сватом он доводился Куликовским через дочку Катю, писаную красавицу. В природе, видимо, предусмотрено некое равновесие: вторая дочка Николая Ивановича, Верочка, с большой безобразной родинкой на лице, не являлась украшением семьи. Но зато она могла похвалиться дочерью, которая была то ли балериной, то ли цирковой актрисой. Лицом и статью пошла в свою тетю-красавицу. Перед уборочной вывозили на гумно пианино, натягивали канат, и дочка Верочка выкаблучивала разные коленца под музыку. Народ, особо не избалованный зрелищами, просто валом валил на это представление. Еще в память о дочери Николая Ивановича остался сад подле лесочка Маркость. Да какой там сад, кусты да дерюжник сплошной, но до сей поры называется он Верочкиным садом... Если от леса пройти плотиной, то выйдем как раз к усадьбе барыни. Огорожена усадьба была каменным забором, поверх которого шли точеные пилястры в виде бутылочек. Колючая проволока протянута, стекло битое вмазано — это как полоса препятствий от покушений на частную собственность. Да никто через забор-то и не думал лазить, вот нужно: чуть дальше по дороге, против церкви, стояли въездные ворота в виде арки. Въезд располагался со стороны уездного центра— Щигров. Заходи-заезжай через ворота, по делу только — праздно никто по усадьбе не шатался. Как войдешь — по правую руку хозяйственные дворы: конюшня, воловня, свинарник. Пол в свинарнике, между прочим, красился масляной краской! Чистота, ухоженность. По левую руку — двухэтажный деревянный барский дом с белой кухней (кухня эта еще сейчас цела, целых две семьи живут в ней). Барский дом с улицы был обит в несколько слоев войлоком, поверх него ошелеван доской. Теплый дом был, с каминами-пианинами-картинами и прочими атрибутами господского жилья. Рядышком располагались подвалы, винный погребок. Имелись водопровод и канализация. Внизу под плотиной бил сильный родник, с него-то и качали воду две лошади, которых гонял по кругу погонщик. До сих пор заметна на земляном срезе кирпичная кладка для водопроводных труб, выложенная аркой. Вокруг дома до самой глубокой осени буйствовали клумбы с цветами. Среди них стоял оловянный мальчик-пастушок с дудочкой. Из трубочки фонтана вырывалась вода и падала к подножию. Фонтан — вообще одно из главных украшений барских поместий. У Фета, например, тоже был фонтан, еще более искусный по инженерному решению. Там, ниже усадьбы, имелся колодец с сильным родником. Фонтан же устроили ниже уровня колодца на берегу Тускари. Вытекающая вода из колодца по трубам устремлялась к фонтану и выбрасывалась вертикальной струей вверх.

Ночь и я, мы оба дышим.

Цветом липы воздух, пьян,

И, безмолвные, мы слышим,

Что, струей своей колышим.

Напевает нам фонтан.

А теперь отправимся от дома по дорожкам мимо зреющей клубники и пахучих кустов смородины. Ноги сами приведут в благодатную тень парка. Разбит он был аллеями: липовая, еловая, дубовая, кленовая, и по каждой — цветы, скамеечки, просыпанные песочком дорожки. То тут, то там гордо прогуливались дивные заморские птицы — павлины, распушив хвосты. Сейчас у «новых русских» тоже пошла мода на павлинов: говорят, миллион за штуку отваливают! А тут порой деревенские не знают, за что хлеб насущный купить, хорошо еще, что пенсионеры «на буксир» берут, а то загнулись бы совсем напрочь. И потому воспринимаешь обращение «господин» - высшее достижение нашей демократии - явным издевательством. Как жили настоящие господа, вы прочитали, а у нас в одном кармане — вошь на аркане, а в другом — блоха на цепи... Господа!.. Придумают тоже… Однако мы ушли от темы.

Революция смела все движимое и недвижимое добро Овсяннико-Куликовских. Господский дом вначале оґрабили, а потом подожгли. Поющий фонтанный пастушок рассекся оловянными слезами от огня пожара. Потом мужики еще долго из него катали дробь, чтобы охотиться на зайцев, которых множество развелось по саду. Парк частью выпиливали; особо ценился дуб, из него жгли древесный уголь для кузницы. Павлинам, как заурядным индюшкам, порубили головы. Лебедей постреляли: дичь. Опять же, дробь дармовая...

Из винного погребка попили вволю, когда «приватизировали» имение. У актива постоянно был нос в табаке, и разгуливал он все время «выпимши». Кстати, при дележе на каждый двор пришлось по 52 бутылки вина. Сейчас такую «ошибку» руководство бы не совершило...

Тополя («...И по всему угодью рассажены тополя») частью легли под топором — из них выдалбливали корыта, Чтобы поить скот, частью от старости сгнили. Осталась самая малость, они украшение села... Как развалины Колизея.,.

Реликтовый богатырь, тополь-грачевник со второй Казанки, от благодати коего название села пошло, пилили всей деревней аж целую неделю-седмицу. Грохнулся он так, что земля колыхнулась, а кое у кого в святых углах образа свалились на пол. (Бабы крестились: «Не к добру все это, раз иконы-то обземь». Война вскоре вышла одна, потом другая. Полдеревни со второй не вернулось). А грачи долго-долго кружили — плакали над поверженным своим домом, над изувеченными грачатами...

На том и завершилась в Казанке «помещичья эра».