Самолёты гибнут под дождём

Маша подошла к патефону и поставила пластинку. Мирей Матье. Сильный и свежий голос вселял странные надежды. В этом голосе звучал Париж. Маша всегда чувствовала, что если бы столица Франции могла обладать своим единственным и неповторимым голосом, это был бы голос Мирей Матье. Маше хотелось пригласить Сергея на танец, но он никогда не любил танцевать. Впрочем, он не мог любить или не любить танцы. Он никогда не пробовал втечь телом в музыку, впасть в неё, как река в море, и ощутить, как сама кровь превращается в танец. Даже в одиночестве он не изведал метаморфозу от обычного движения к волнообразному, от облака к дождю, от ветки к цветению. Маша знала это и не донимала его. Он просто сидел на кровати и всё никак не решался допить вино.

– Почему ты меня не любишь? – спросила Маша, и по её щекам потекли слёзы.

– Любовь дана не всем. Она даётся избранным.

– Ты хочешь сказать, что я не избранная?

– Я хочу сказать, что я подлец.

– Какую подлость ты совершил? Нет! Молчи! Я знаю, ты будешь опять мне рассказывать о той девушке, которую ты полюбил, когда уже было поздно. Не хочу ничего слушать, потому что ты дурак. Разве можно рассказывать девушке, что кроме неё существует кто-то на свете? И не надо прикрываться ни этим полумраком, ни голосом Мирей Матье, в котором могут утонуть важные слова, ни этим бокалом, который ты держишь в руке уже триста лет и не решаешься разбить. Не надо прикрываться. Ты не не можешь – ты просто не хочешь меня любить. Но я заставлю тебя захотеть.

Последние слова прозвучали особенно сильно. Мирей Матье допела песню про счастливую любовь. Пластинка замерла. Маша стояла перед Сергеем в своём элегантном сером платье, печальная и решительная.

– Почему ты не летаешь? – спросила она.

– Ты же знаешь, я потерял крылья.

– Можно летать и без них. Я нарисую самолёт, и мы вместе полетим на нём, раз уж ты сложил крылья и в упор не замечаешь их, хотя они по-прежнему остались у тебя за спиной. Я стану твоими крыльями.

– Не знаю, возможно ли это.

Маша подошла к окну и отдёрнула занавеску. По небу по-прежнему летел самолёт. Может быть, уже другой. Тонкий след, оставшийся позади самолёта, с каждым мигом разрастался и немного разлохмачивался. Маша распахнула окно и с наслаждением вдохнула запах фантастических цветов, морей и океанов. Сергей поёжился.

– Не ври! – Маша подбежала к нему, отобрала у него бокал и схватила его за руки.

– Тебе не холодно. Сейчас весна. Пойдём!

Он покорно, но без энтузиазма последовал за своей странной подругой, которая осмеливалась ещё во что-то верить в этом до невозможности грустном мире. Она прихватила краски и кисточки. Оказавшись на улице, девушка зачерпнула кистью побольше белой краски и нарисовала самолёт. Он стоял прямо перед Сергеем и был предназначен для них двоих, но Сергей сел в него один и, не дожидаясь Машу, улетел. Она лишь стояла на дороге возле своего особняка и провожала его взглядом. Он летел по ярко-голубому небу, не оставляя никаких следов. Внезапно Маше на руку упала капля дождя. Маша удивилась. На небе не было ни одного облака. Ещё одна капля. Ещё. Ещё. Ещё. Кап. Кап. Кап. Дождь заливал крыши домов, деревья и одинокую девушку, которая всё смотрела и смотрела в небо. Как ни крути, акварель не слишком надёжный материал, чтобы строить самолёты. Дождь понемногу утих. Самолёт растёкся по небу, утрачивая форму и превращаясь просто в белые потёки пустых надежд.

Эти следы так и не растаяли. Они остались навсегда в небесах за Машиным окном. Она давно уже допила каплю вина из одинокого бокала и уже не отдёргивала полупрозрачную дымчатую штору. Ей было страшно посмотреть на эти следы в распахнутое окно. Они становились тёмно-красными на закате.

Все фото из интернета