Какие признаки нужны для квалификации покушения на мошенничество и возможность несудебного исследования документа в уголовном деле?

зъявление мысли совершить мошенничество может быть произведено всякими действиями, которые, ее переходя в исполнение или облегчение исполнения задуманного, свидетельствуют о желании виновного совершать это преступление. Таковы похвальба, угрозы, высказывание виновным своего желания на словах или на письме; сюда же положительным определением нашего законодательство отнесен уговор нескольких лиц о совершении преступления общими силами (ст. 122 Улож.). Умысел на мошенничество не наказуем (в. р. II, 117).

Приготовление и покушение, составляя лишь последовательные ступени внешнего действия, глубоко различаются между собой по своей важности для общественного правосостояния. Первое как внешнее действие, направленное не на исполнение самого преступления, а только на облегчение его исполнения приисканием или приготовлением орудий совершения, обыкновенно не интересует уголовного законодателя.

Но определение границ, с которых начинается покушение, разбивает всех криминалистов на множество отдельных направлений, которые представляются чрезвычайно запутанными главным образом в виду того, что германская литература— это первенствующее поле юридических прений—долго употребляла для приготовления и покушения одно общее название. Как бы то ни было, они могут быть сведены к трем группам: группа объективная, субъективная и посредствующая.

Объективные теории относят к покушению ту направленную на совершение преступления деятельность, которая входит в состав намеренного преступления и направляется прямо, непосредственно на преступное последствие. Они явились раньше других и в последнее время с успехом держатся на почве французского права, хотя впрочем последнее значительно умеряет их субъективным влиянием.

Субъективисты возражают против них, что покушение для законодателя важно не как действие, непосредственно направленное на совершение, а как выражение во вне преступной воли; что она может выражаться с полною ясностью даже в таких действиях, которые не входят в состав преступления; что этот последний признак, вместе с тем, не нужен и не всегда может свидетельствовать о достаточной степени преступной энергии, интересующей законодателя в покушении. В виду этих соображений они считают возможным признавать покушением всякое действие, предпринимаемое с намерением совершить определенное преступление и свидетельствующее о проявлении во вне такого намерения

Есть мнение— ему в одном случае поддался и уголовный кас. сенат,— что наш Государственный Совет проводит именно эту последнюю теорию. Оно приводит один пример из его практики, где «заказ резчику печати земского суда, с намерением составить подложный для себя паспорт, есть не приготовление, а покушение на подлог, хотя заказ печати не имел еще никакой непосредственной связи с составлением подложного паспорта» (соображения прокурора в к. р. V, 282). Мнение это, очевидно, имеет в виду решение Госуд. Совета по делу Банковского (Сборн. стр. 73), лишь несколько извращая его. Печать земского суда была не только заказана, но уже сделана. Притом, если за это решение в чем-либо можно упрекнуть Госуд. Совет, то никак не за крайний субъективизм; здесь, напротив, мы видим преобладание объективного взгляда. Стоит только припомнить, что в нашем законодательстве подделка казенных или частных печатей приравнивается подделке актов, для которых эти печати предназначаются.

Как бы то ни было, и субъективный взгляд вдается в крайность. Бесспорно, что законодателя главным образом интересует энергия преступной воли, и что начало исполнения само по себе еще не доказывает ее и не отрицает наличности ее до этого момента; эта мысль прекрасно развита Чебышевым-Дмитриевым в его этюде «о покушении». Не подлежит также сомнению, что признак непосредственного направления действия на преступное последствие весьма сбивчив, особенно для тех нередких случаев, где между действием виновного и последствием стоят посредствующие посторонние силы. Здесь, идя последовательно за объективным взглядом, никогда нельзя допустить преступное покушение. Однако не менее ошибочно положение субъективистов, будто бы внешнее действие в покушении нужно лишь для того, чтоб дать повод уголовному правосудию покарать преступную волю; — будто бы воля деятеля составляет не только первенствующее, но даже исключительное основание кары, для которого внешнее действие дает лишь возможность доказать наличность преступной воли. Будь это верно, то не только покушение, но и самое отдаленное приготовление и даже изъявление умысла подлежали бы наказуемости, как скоро из каких бы то ни было внешних актов лица можно было с известною долею достоверности заключить о его затаенном желании.

На самом деле мы видим противное. Покушение наказывается не потому, что на основании его можно констатировать преступную волю внешними фактами, а потому, что деятель в своей деятельности переступил рубеж, до которого его действие не подлежит наказанию, но начиная с которого оно обращает на себя серьезное внимание уголовного закона. В самом деле, следя внешний ход всякого преступного действия, мы легко заметим в нем следующие резко выдающиеся ступени:

Виновный сперва озабочивается о возможности совершить преступление и об облегчении совершения его. Может статься, что эти его заботы так явны, из совокупности их так как рельефно выдается преступное намерение, что только слепой не увидел его. Но в общем правиле пока виновный ограничивается этою деятельностью, на него законодатель смотрит сквозь пальцы. Мы не умеем объяснить это другим мотивом кроме исторической причины установления наказуемости за покушение, которую составляет, по свидетельству наказа Екатерины II, забота о безопасности охраняемых законом отношений. Законодатель не считает их в действительной опасности, пока виновный работает, так сказать, вдали от них, пока он не выступает против них самих.

И вот другую ступень образует та деятельность, когда виновный, закончив по своему мнению заботы о возможности совершения и об облегчении его, направляет запас своих преступных сил против жертвы преступления в лице гарантированных ей уголовным законом отношений.

Наконец третью ступень, заканчивающую неоконченное преступление, образует тот акт направленной на жертву преступления преступной деятельности, которым завершается участие виновного в произведении преступного последствия. Причем опять спорят, должно ли понимать этот акт окончательным в субъективном, объективном или посредствующем смысле.

Первая из указанных ступеней есть приготовление; вторая— неоконченное покушение; третья — покушение оконченное. Там, где закон не требует для совершения наличность материального последствия, эта третья ступень составляет уже совершение; вот почему г. Неклюдов не без основания называет его «неудавшимся совершением» [1]. В виду указанного мотива первая освобождена от наказания [2], вторая и третья подлежат ему.

Различие между второй и третьей ступенями, в свою очередь, лежит исключительно в меньшей или большей близости к совершению, которою в свою очередь обусловливается возможность или невозможность отказа от исполнения. Это начало признается и русским правом; определяя покушение вообще как такое действие, которым начинается или продолжается приведение злого намерения в исполнение, под покушением, оконченным оно разумеет такое, где со стороны виновного сделано все, что он считал нужным для совершения (ст. 9 и 115 Улож.). Но из моих непродолжительных судебно-практических занятий я успел убедиться, что наша практика не столько придает значения этому признаку разграничения— быть может вследствие трудности установления его,— сколько другому совершенно несущественному. Дело в том, что в ст. 114 о неоконченном покушении закон говорит, что виновный подлежит наказанию если последствие не произошло по независящим от него обстоятельствам, а в ст. 115—по непредвиденным им обстоятельствам. И вот, разграничение между исоконченным и оконченным покушением практика желает построить на различии независящих и непредвиденных обстоятельств.